Голодный

Конечно, он уже понимал, что “ничего страшного” не относилось к ситуации никак. И конечно, ничего доброго от ее разрешения он уже не ждал. Но сначала казалось, как будто еще можно было обойтись без окончательной катастрофы. И Ларк предпринял самую искреннюю свою, совершенно человеческую попытку без нее обойтись - он пытался перемотать хлещущее теплой кровью создание, которое брыкалось под ним все отчаяннее и все слабее. Бинты размокали в болото, и пальцы тонули в них, как в мшистой топи. Может, Ларк уже оглох, или ребенок уже охрип – но крики, в конце концов, растворились в рябящем воздухе. В маленькой птичке было недостаточно веса, чтобы придавить к полу и обездвижить целого подростка; но она старалась. Правда, не была уверена, не душит ли она вконец это верткое мокрое тело. Жилистое взрослое тело грозило выдавить из ребенка последний дух. Пока Ларк вязал теплый, как надкушенный свежий хлеб, разрыв мяса, он думал, что самое страшное уже позади – ребенка ведь не загрызли, он вытащил мальца; самый опасный момент пройден, теперь бы лишь не дать истечь кровью. Это уже потом он будет белыми от ужаса руками собирать с такого же белого и почти уже ледяного тела ремень, штаны… Будет вытаскивать запястья через прорези, не понимая, где кончается плоть мертвеца и начинается собственная. Слишком отупленный ужасом, чтобы ненавидеть, конформный и послушный, слабый в своей вине. Он будет слышать тихую усмешку вечной темноты за плечом, но у него не будет сил ни огрызнуться, ни остановиться. Морально сокрушенный человек беспомощен в момент своего поражения. Но это произойдет сильно позже, успеют пройти практически целые сутки. Пока же он боролся со слабеющим ребенком за каждый миллилитр крови и думал о том, кого же, все-таки, спасает. Наверное, все-таки, не человек… Не мог быть человеком – не понимал, что его пытаются перевязать; бился, будто хотят разделать. Это не нормально, так быть ведь не может, да? У человеческого ребенка же есть базовое понимание, что и зачем взрослые делают, да? Его же тут не избивали. Ларк кормил сученка, всегда кормил, никогда не забывал. Он его одевал, он давал ему чистую одежду. Кайт, как ревнивая хищная птица, следил за всем, что касалось мальчишки. Над ним не издевались. Ну, в плане, физически… Значит, не может быть человеком. Он боится человека инстинктивно, как может бояться только дикий звереныш. Не может быть человеком. Нет. Но Кайт за него все равно, скорее всего, снимет голову. Уставший, Ларк привалился к косяку, обвиваясь душой вокруг омертвевшего отвращения. Он смотрел на тварь в углу - неподвижную, расслабленную, почти довольную. Но Ларку казалось, что он видит за этой позой смутное беспокойство; это отзывалось на дне маленького пустоватого сердечка мелкой птицы неопределенным неуютом - он как будто бы начинал различать мутные тени за глазами рептилии. И откуда-то приходило зыбкое предчувствие, что не должен человек видеть этих теней. Что чем бы они ни были, не должен человек видеть на этом лице ничего, кроме прозрачного крокодильего взгляда. Недоброе, мрачное ощущение, на которое уже не было сил реагировать. Реакция тоже устала, пока помогала придавливать к полу мокрое от крови и пота сопротивляющееся тело. Потому она даже не приподнимет свою уставшую голову, когда почти через сутки по спине, как кнутом, ударит нежное и мягкое в своей интонации предложение: – Пойди, сожги одежду. – Почти нежно, как повисшая на стене плеть. Но цепко и твердо, насмехаясь над самой возможностью ослушаться. Тварь заговорит с ним, впервые за долгое время, впервые со смерти человека, которого уже нет, тварь откроет свою пасть и пошлет ему липкий, как паутина, то ли приказ, то ли просьбу – и Ларк не сможет ослушаться. Он пойдет и сожжет окровавленную одежду, снятую с холодного тела. Но тогда он еще этого не знал. Тогда он опирался о косяк и думал о том, что веталы пожирают своих детей, когда голодны. Кровь, как диковинный лишай, расползалась по полу, стенам и мебели по мере того, как маленькая птичка тяжело и оглушенно подволакивала свою душу, перемещаясь по дому. Сначала она не чувствовала ничего, потом пришел озноб, но птичка слишком устала, чтобы кутаться. Они жрут собственное потомство. По крайней мере, своего вида. Ларк мог бы убить тварь сегодня и уехать. Несколько раз он заглядывал вниз, в бетонный мешок, чтобы еще раз клюнуть эту мысль. Существо наблюдало за ним в эти моменты долгим выжидающим взглядом, кажется, даже слегка любопытным. И тогда Ларк узнал о том, что не сможет его убить. Почему-то не сможет. Тварь была внутри него, вокруг него. Цепная и липкая, сидя на цепи, она каким-то невероятным образом все равно глодала его душу. Точила, как червь. И, кажется, таки обрушила какую-то балку в этом строении. Пока маленькая птичка клевала сочную плоть, что-то разодрало ее клюв. Это тело, которое он истязал с упоением, доступным только человеку, обличенному внезапной властью, – это тело он не мог оставить неподвижно валяться на полу. По какой-то едкой причине, маслянистой на ощупь. Нет, как он может убить это существо? Не может. Эта мысль будет преследовать его еще долго. Когда одежда сгорит в аккуратно сложенном костерке посреди медленно замерзающего леса, он будет все еще задавлен этой мыслью. Медленно он вернется, едва переставляя ноги, и сядет на трупно-ледяной пол у противоположной стены, устало глядя на такую спокойную и сытую хищную тварь, которая будет смотреть будто и на него, и из него одновременно. Но это будет похоже на посмертное окоченение души. Когда он понял, что ему надо искать врача, он еще не коченел, только боялся. Кровь не могла остановиться, рана как будто не собиралась даже начинать затягиваться. Тогда Ларк понял, что мясо, наверное, надо сшивать; а еще понял, что для этого нужен будет еще один человек. Он не умеет, у него нет инструментов, он не специалист. Ребенок без помощи умрет. Может, будь он в здравом уме, ему не пришлось бы так пугаться этой мысли, но в здравом уме Ларк уже быть не мог. Поэтому он запер мальчишку с синеющими губами и отправился к людям. Привезти врача на свою территорию казалось безопаснее, чем вывозить ребенка к людям; даже если мальчишка и дичится человека, Ларк не сможет заставить его заткнуться, когда щенок вдруг решит заговорить. И он нашел какого-то сельского врача в трех с половиной часах езды от дома. Вышел, весь окровавленный, умоляя о помощи. И человек согласился выехать в глухой лес, в чертову избушку посреди безбрежного леса облысевших стволов и ветвей. Кто бы на его месте согласился? Неуверенный, немного помятый, с недельной щетиной и ловкими длинными пальцами человек согласился выехать на помощь. Непуганый, кажется. Или, может, кровь его убедила. Врач выполнил свою работу, кажется, даже не слишком усомнившись в истории про нападение то ли дикой собаки, то ли волка… Рваная рана как будто подтверждала версию. Слабый ребенок не проронил ни слова. Но Ларк не знал, хоть должен был предвидеть, что стоит ему лишь на минуту выйти из дома, чтобы продышаться от запаха крови и угасающего тела, как воздух, извиваясь и стремясь, как вдетая в иголку нитка, прошьет тяжелый, жалобный стон. А затем крик. И мольбы о помощи. И когда он вернется, доктор уже будет стоять перед распахнутой дверью, с ужасом глядя на стонущее на полу бледное тело. Тело будет упрашивать, умолять срочно уезжать и привести помощь. Смотреть своими тусклыми, едва фокусирующими глазами, и просить, просить, просить помочь… Своим до боли знакомым слабым срывающимся голосом. Как тогда. И тогда Ларк вдруг обнаружит, что у него совсем нет хорошего объяснения. Он не поймет, что заставит его руки дернуться вперед и вверх, какой животный страх вынудит его толкнуть человека вниз, внутрь, в гигантский бетонный желудок. Туда, где в углу сидит цепной хищник. Это будет недалекое падение, это будут лишь четыре неверные деревянные ступени, но этого хватит. Этого будет достаточно, чтобы голова при падении свернулась под углом несовместимым с жизнью. Страждущая фигура в дальнем углу моментально успокоится, выжидающе выпрямляясь, в ее взгляде цепенеющий от содеянного человек увидит лишь ленивый выжидающий интерес. “Что дальше? Я тут ни при чем теперь” – как будто скажет ему пленник. – “Ты сам убил человека. Что будешь делать?” Сначала Ларк уйдет, не смея прикоснуться к телу. Потом он вернется - и снова не найдет в себе сил преодолеть ступени. Лапки птички неожиданно станут слишком коротки, чтобы скакать так широко. Наконец, раз на шестой, он найдет веталу спокойно сидящим рядом с трупом настолько близко, насколько только позволит цепь. Спокойный, расположенный, почти сочувствующий. – Отдай мне тело, – просто предложит он своему тюремщику. Вежливо-ласково, уверенно, будто не сомневаясь, что его послушают. – От него ничего не останется. Забери вещи – и отдай тело мне. Когда я закончу, ничего не останется. Никто не узнает. Ларк сделает все. Отдаст тело, сожжет одежду и устало опустится у бетонной стены, опустошенно глядя вперед. Он спас нечеловеческого ребенка. Он убил человека. Сам. Но как будто во сне. – Никто не узнает, шель-тур. Я никому не скажу. Даже если скажу, мне не поверят.