Голодный

Убивать тяжело, человек. Устал? Тупой и неуклюжий. Так и — убил, тупо и неуклюже. Бывает. Ну сядь, сядь. Отдохни, откинься на стену. Прикрой глаза и поспи. Неясно густеющая пустота воздуха обволакивала легкие с каждым вдохом как будто бы даже приятно. Достаточно, чтобы захотелось втянуть ее носом так глубоко, чтобы захлебнуться, как в киселе. Как теплая вода, за которой не чуешь раскрывшейся раны, этот воздух лип изнутри к горлу, носу и почему-то даже ощущался в желудке. Хотелось закрыть глаза и пропасть. Убил. И глупо так убил. Не хотел ведь. А убил. Существо сидело, выжидательно и вежливо подняв голову. Напряженное понимание в каждой черте лица. Не за что меня наказывать, человек. Сам убил. Лечись теперь сам. И Ларк прижимал душный воздух к легким судорожно, как прижимал размокающую в пальцах марлю к пульсирующему теплотой плечу ребенка меньше суток назад. Тогда ему было жарко от борьбы; теперь он замерзал насмерть, но сил подняться и уйти к теплым сваленным в кучу тканям, которые люди всегда в обилии собирают в своих домах, уже не находилось. Этот холод хорошо понимаем. Иногда люди описывают его как сжимающиеся под самым кадыком пальцы, иногда как боль в солнечном сплетении или тошноту с головокружением. Вид мертвеца то приходил на ум, то изглаживался, то снова врезался под веко жестоким отпечатком. Это сделал ты. Тварь у стены пила внимательными глазами его чувство. Ты мертвеца уже видел. Ты мертвеца уже трогал. Но то был мертвец не твой. Голодное создание пересело, подтягивая ноги, и человек устало поднял голову. Оно могло бы спросить, зачем человек вернулся, но оно предпочитало вежливо ожидающую тишину; не похоже было, что ему нужны какие-то ответы, слишком живо-понимающе ласкался его пристальный взгляд. Что будешь делать теперь? Самая разговорчивая и деликатная тишина, которую Ларк когда-либо испытывал. Она почти ощутимо оседала на коже пленкой, как сохнущая на коже морская вода. Прошел уже час или даже больше — и несколько раз человек предпринимал попытку подняться, но выкручивающая слабость в мышцах теперь держала его на месте. Теперь он вяло думал о том, что надо бы пойти попить воды, проверить, что ребенок жив и заперт, запереть двери — но он не мог. Медленно, нехотя, как продираясь через топь, приходила мысль, что эти слабые мышечные сокращения в руках и ногах, это немощное переволакивание по полу обернутых в мясо трубчатых костей делали его похожим на сбитую косулю. Не стоило бы ему ложиться истекать травмой на глазах шакала, выражающего столь же вежливый, сколь и голодный интерес. И чем тяжелее давалось движение рук и ног, тем вежливее и пристальнее смотрел шакал, почти похожий уже на верную тощую псину. Псину прикидывающую, насколько хорошо камень перебил крыло назойливой маленькой птице и сможет ли она подняться в воздух, если вдруг попытаться приблизиться. Приблизиться не получится — это единственное утешение, оставшееся человеку. И собака его признавала, не дергаясь. Железная удавка хватала за горло достаточно надежно, чтобы даже не пробовать. Поэтому лежи спокойно, человек, отдыхай. Засыпай. Ларк не заснул. Он пытался подняться, но этот внимательный вежливый взгляд уже как будто налился собственным весом. Вскрытая убийством до потрохов душа купалась в нем, как в теплой воде, нежно глушащей боль и, кажется, уносившей кишки куда-то вниз по течению. — Я очень голодный, — тонкий язык вспорол тишину легонько, будто на пробу. — Ты плохо кормишь. И ты много бьешь. Подбитая мелкая птичка со сломанным клювом приподняла голову. На долю секунды в ее огромных глазах мелькнула какая-то живая искра злобы. Достаточно горячая, чтобы леденящий воздух бетонной коробки всколыхнулся. — Не я убил, — напомнило голодное создание — и осколок выскользнул между ресниц, чтобы исчезнуть в великом «ничто». Как усмирил собаку ударом. И повторил, медленнее, тяжелее, как будто даже назидательнее, выкладывая слова плавно, как тяжелые камни на неверной болотистой почве: — Ты плохо кормишь и много бьешь. Еще несколько десятков секунд Ларк смотрел плавающим взглядом, пытаясь, но не находя сил что-то сказать. Тело дергаться перестало. — Твой друг не вечный, он заканчивается. — Слова, до того медленно вводившиеся под кожу, как зловредное лекарство, пробили позвоночник волной нервного импульса. Больное напоминание. Стало тяжелее дышать. Ларк сел. И где-то за внимательными темными глазами вдруг увидел — прянул. Не двинулся, но, на самом деле, где-то вглубине, он прянул. И это было удивительно, когда само серо-бледное тело существа осталось неподвижным. Прянул, но продолжил: — Что будем делать? И вдруг человек нашел мускулы в челюсти в достаточном количестве, чтобы открыть рот. — Тебе мало? — Я не ел. Я просто зажил, — склонил голову набок. Как будто человека это должно было обеспокоить. Мелкая сбитая птица испустила тяжелый выдох. Она представила, как на ее ребра обрушится тяжелый сапог разъяренных старших партнеров. Если кто-то узнает о том, что произошло, его, наверное, пристрелят, как скотину. Может, надо было бежать. Может, надо было просто сесть в машину, бросить все, и бежать, куда глаза глядят. Ларк представил упирающийся в лоб черный провал дула. — Никто не узнает. Больно тебе, — диагностировала сидящая напротив тень. Она чуть поменяла позу и оказалась на полшага ближе, продолжая все так же аккуратно, но как будто чуть более голодно. — Но ты не случайно. Ты хотел, чтобы он умер. Но ты хотел, чтобы убил я. — Осторожно, но уверенно. Ты не знаешь, почему ты здесь. А я знаю, человек. — Я кормил тебя чаще, чем следовало. — Слова выступили, как яд. — Может. Но меньше, чем ты думаешь, шель-тур. Ничего страшного. Ты болеешь больше, чем нужно болеть. Потерпи. Оно перестанет. — Он еще раз пересел, придвинулся на пол-шага, аккуратно переложив ноги под себя — и носки неприятно-упреждающе уперлись в землю, будто готовились поднять тело в любой момент. Человека обдало неуютом. Его нутро щетинилось и сжималось от голоса, обращенного внутрь самой кожи. Раньше ему никак не удавалось вытянуть с этого языка и слова, раньше человек мог развлекаться этой своей неспособностью, как волчком. Он и не подозревал, какая сила и защита была заложена в неспособности разжать лишний раз тонкие жестокие губы. Но теперь с ним говорили. — Я ведь ем не только одну плоть, шель-тур. Твой друг — последнее, что я ел хорошего. А ты много бьешь. За что бьешь? Чего хочешь? Ларк уже не хотел ничего. Только полежать в этой тусклой норе, как забытый сбитый крысеныш. В месте, где густой и липкий воздух, сочащийся из стен, обволакивал выпущенные кишки его дырявой души, как теплая застоявшаяся вода, и глушил тяжело стреляющую боль в гулком шуме невообразимой глубины. — Ты всегда просил закончить тебе сказку. Но ты ни разу не остался дослушать ни одной, когда я пел ее для нин-зи. Почему? Я закончу ее для тебя теперь. А ты можешь спать. Тонкие холодные конечности уверенно перебрали пол еще раз — и цепь неприятно напряглась, натягиваясь. Ближе нельзя. Но Голодный и не протестовал, не сводя глаз с подбитой мелкой надоедливой птицы; он уже смирился с цепью, почти привык. К ее весу, к ее длине. Человек смотрел пустым взглядом, слушая. Как будто даже не понимая, что умирает. — Эта песня о змеях и людях. У матери-змеицы было девять детей-змеев и одна дочь змея. Нин-зи. Ты должен знать, что мать-змея нин-зи. Красивая, благородная, сильная нин-зи. Тогда змеи жили в степях и не служили волкам. Они ели столько, что целый холм вырос из костей и порастал травой. С другой стороны, у степной женщины, нин-га, было тоже девять сыновей и одна дочь. Однажды дочь ее ушла из дому и не вернулась. Тогда нин-га послала отца найти ее — и он после долгих поисков вдруг нашел змею, свернувшуюся в траве, на холме. Змея была сыта и довольна — и за то эр-га захотел убить ее. Но змея жалит страшнее, чем копье и сабля — и отец так и не вернулся домой. Когда нин-зи узнала, что произошло, она велела своим сыновьям собираться. Потому что когда куш-га приходят единожды, они возвращаются вновь и вновь, пока не закончится все гнездо. Так и вышло — нин-га оплакала мужа без тела и отправила по его следу оставшихся детей. Но змея жалит страшнее, чем сабля и копье. Девять змей сожрали куш-га и пошли по их следам. Они нашли дом, откуда вышли куш-га, и стали звать их мать. Нин-га показалась на пороге, одинокая, страшная, гневная, белая. В руке она держала огонь. Но змея жалит страшнее, чем даже огонь — из гнезда нин-га не осталось никого. Говорят, на этот запах сбежались волки и унесли нин-зи со змеиными братьями в свое волчье королевство после этого. — На минуту существо замолчало, давая побеспокоенному воздуху улечься слоями. — За эту песню ты меня бил. Такова история. Люди рассказывают ее по-другому, но я не человек, поэтому слушать будешь так. Ларк спросил, только потому что через несколько минут молчания пустота в голове стала причинять физическую боль. От него будто ждали каких-то слов. — Кто такой куш-га? — Человек, полагаю. — Почему-то твари было как будто даже приятно ответить — вдруг понял Ларк. Что-то было в этих глазах такое, что прострелило виски осознанием глубокого удовлетворения. — Ты бы назвал это человеком. Люди. Это множественное число. Человек как феномен, скорее. - А единственное? - От куш-га? Эр-га. - Значит, ты зовешь меня эр-га? Бледные губы раздвинулись в улыбке какого-то особенного жуткого удовольствия. Темные стены бетонной коробки не предполагали такого уровня удовлетворения и от того делали его еще более неприятным. Но кожа человека слишком устала, чтобы даже приподнять волоски на руках. - Нет. Шель-тур. А теперь послушай всю песню. Ты ведь так хотел ее услышать.