Голодный

- Ну разве я не стою того, чтобы за меня убить? - То ли ехидный, то ли искренне любопытствующий. Он спрашивал это как будто чтобы успокоить или чтобы посочувствовать - этого никогда нельзя понять. Он имел в виду под этими словами что-то свое и человеческих шестеренок никогда не хватало, чтобы прокрутить значение его слов. То ли вопрос, то ли крылатая фраза нечеловеческой шутки. Он с радостью забирал себе всякую кровавую вину, кроме самой первой. С радостью, граничащей с жадностью. Иногда он просил показать себе медленно заживающего мальчика, но Ларк больше не отпускал мальчишку сойти вниз по ступеням. Последняя и совершенно ненужная твердость - он заплатил за жизнь мальчика виной и страхом, и не мог позволить забрать у себя купленное. Даже если бесполезное, даже если во всем остальном он уже не чувствовал себя так же стойко. Птице пришлось доносить на саму себя, рассказывая о произошедшем. - Он бы не завалился, если б я его не пустил, - распевал он свое оправдание, заменяя сцены с человеческой жертвой на свои несуществующие медицинские навыки. На его счастье, никто не стал смотреть швы, никто не стал пытаться отличать работу профессионала от потуг не окончившего школу самозванца. Им хватило рассказа, им хватило проутюжить провального младшего партнера и полудресированную тварь в подвале. К чести последней, она и правда ничего не рассказала, она разрешила Ларку сохранить тайну. Может, боялась наказания за поедание даже мертвого тела больше, чем хотела отомстить своему дрессировщику. Может, держала слово. А может, больше не видела смысла в коммуникациях с другими людьми. Она только смотрела хищными глазами; будто размышляла, каковы на вкус истязающие ее люди. Бьющие обухом топора люди, обливающие водой люди. Но когда Ларк спустился с очередной порцией кормежки, она протянула руку - и Ларк подошел, чтобы передать истекающее кровью ведро, а не бросать. “Если они тебя подзывают, просят, предлагают — держись подальше” - говорил Стоут. Но Ларк подошел - и ничего ему не было. Что-то изменилось, а человек был слишком перебит поперек позвоночника, чтобы понять, что именно. Однажды он снова кинул камень в голодное существо. Кинул из странного саднящего чувства, кинул обиженно, расстроенно и как будто отвоевывая личное пространство. Он кинул камень - и ощутил себя подростком, выгоняющим мать из комнаты. Скорее упрямо, чем зло, но он кинул. Существо подняло в ответ голову, потом село и накрыло его долгим-долгим взглядом. Не болезненным, не жестоким, но другим. Странная эмоция, внешне похожа на нежность, слезливую, удушливую нежность; но Ларк ощутил глубоко, самыми костями - эмоция эта не положительная. Она другая; люди, должно быть, испытывали ее когда-то, но потеряли. И теперь молодой человек смотрел на эмоцию в упор и не мог подобрать определения. Что-то очень глубокое и чужое. - Я не ем мясо, - однажды призналось создание. - Я им лечусь, но я его не ем. Я ем то, что лежит за мясом и перед душой. - В ответ на полный замешательства взгляд она добавила, будто опасалась, что слова могут оказаться неверно истолкованы. - Душу вашу я тоже не ем. Вы идете своей дорогой, не знаю куда. Я ем только то, что между. Я ем тепло вашего тела, и холодное свиное мясо мне не поможет. Это как жить, грызя ногти. Странные слова. Но главное, что понял Ларк - тварь голодала. Уже всерьез. А еще Ларк знал, что никто за нее никогда не заплатит. Что она оставлена умирать здесь, в неволе, с людьми. И хуже того - она знает об этом. Может, этого Ларк и хотел, именно этого, и было правильно ему хотеть. Ларк точно помнил, что этого хотеть правильнее всего. Но когда ему предложили съездить, собрать с леса живую кровавую дань - он поехал. Он уже убил единожды человека, теперь он разрешил в лесу убить для него и за него еще. Но никого не было. Никого не было, но за каждый выезд ему полагалось что-то. Обычно рассказ. Обычно про волков и птиц. Птиц и ведьм. Змей и львов. - Пора идти, - сказало однажды существо, глядя в глаза своим понимающим и почти ласковым взглядом. - Разрежь цепь инструментом - и мы уйдем. Тебе тут не место. Пошли. - С легким упреком. Как будто мать сетовала на припозднившегося сына. Неделя прошла как во сне, и за всю неделю ему встретился только один человек, и только одного человека он подвез до их заеденной подступающими холодами хижины. Лес сам выбирает, кого положено сожрать. Если подарок леса не передавать пленнику, он умрет. Пленник, не лес. Лес будет в порядке еще долго, но пленник умрет. И когда тот неблагодарно оставил на полу окровавленные кости, Ларк ощутил себя немного преданным. - Закопай подальше в промерзшей земле, - подсказал пленник. И у человека не осталось иного выбора, кроме как подчиниться. Иначе станет известно, что он сделал, иначе его убьют. - Пора уходить, - сказало существо серьезно, как учитель, пеняющий на пропущенный урок. - Разрежь цепь инструментом - и мы уйдем. Тебе уже нечего тут делать. Пошли. Может, эти холодные твари и не питались душами, но что-то такое из Ларка вытащили. - Знаешь, как можно замучить человека до скотского состояния? - однажды поделилось создание. - Я видел разное. Ты достаешь у человека один за другим все зубы, ты не даешь ему ничего, кроме сырого жилистого мяса - и скоро он уже не спрашивает тебя о его происхождении. Он рвет мясо воспаленными деснами и достает завалившиеся внутрь куски хрящей. Ты этого боишься. Но с тобой такого не будет. Отпусти меня - и я запомню. Пойдем. Пора уходить. - Затаенно понимающе, как отпускающий с устным предупреждением полицейский. - С тобой такого не будет. Чем дальше шло время, тем длиннее становились речи, тем ярче и теплее становился цвет кожи. Пропадали скулы, наливались губы, блестели здоровым переливом волосы и ресницы. Он забирал себе всякую кровавую вину с радостью, граничащей с жадностью, он каждый раз считал необходимым вставить, что это лес передает ему подарок, что это лес кормит его, что Ларк всего лишь приглашает человека отогреться и выпить чая. Но первая вина всегда была его - “не я убил”. А ведь когда-то, еще под другим именем, Ларк так хорошо и ловко ответил твари, еще теплой от крови друга. Ведь он тогда даже и на секунду не усомнился в том, что нельзя подходить. “Ты в тени. Посмотрим, что будет утром” - сказал он тогда так просто и так эффективно. Куда это ушло из него? Почему он так высох за пару месяцев? И когда существо поманило его своей длинной и гибкой рукой - он подошел. И он даже взял эту руку в свои, как на пробу. И сжал эту прохладную восковую кожу, и заглянул в эти понимающие глубокие глаза. - Ну разве я не стою того, чтобы за меня убить? - и пленник совершенно прав. Конечно же, стоил. В тот день, когда существо озвучило этот вопрос, маленький слабый человек понял, чего же они так долго ждали. Они ждали, пока он наберет побольше сил в тот карман, где раньше носил свою душу, чтобы действительно уйти. Ведь если тварь никто не купит, если убить ее он не может, если отпустить ее на волю нельзя - остается только уйти вдвоем. Поэтому человек должен был набраться сил, а пленник - получить достаточно подарков от леса, чтобы стать способным увести их обоих из этого богом забытого скорбного места, вокруг которого теперь почти ощутимо плясали черти. И с каждой ночью - все ближе. Они будто давили на стены подвала, а внутренности его разрывало изнутри. Ведь правду говорят: зло не контейнируемо.