Голодный

Ну что ты слоняешься, как неприкаянный? Ходишь, кружишь, теплая двуногая пиранья. Чего тебе надобно? Чего хочешь? Не просишь ничего и маешься, как привязанный, наболевшая гуманитарная эрудиция в глазах. Как бледная муха, то у решетки стоишь, то заходишь в гости. Стоишь, стараясь не пахнуть адреналином, шумным дыханием заглушаешь хруст надпочечников на каждое движение маленького худого мальчика в углу. Сам в дом притащил - и теперь, как не родной, молча лицо мнешь о свою тоску. Чего тебе надобно от него, господин? Чего тебе надобно настолько, что убиваешь и стелешь, стелешь между душой и убийством свой вымученный след? Что ж ты, как акула беззубая, никак не подступишься? Сам уже, как Сизифова тень, а все туда же - никак глаза не сфокусируешь, не решишь, кто перед тобой: изжеванный жизнью мальчишка или выпавший щенок из хитона Тривии. Видишь же, что одеться хотел - но одежды новой не даешь: носи чужие кровавые тряпки. Почему же, господин? Не хочешь на свой лад его? Чтобы в чистом, аккуратном, лишь сам немного встрепанный? Что, будет слишком походить на старшего твоего сынка? На господина среднего? Не нравится? Думаешь, раз кровь будет на себе носить, то тебя не обманет? Ты же представляешь себя на его месте, господин. И сына своего представляешь. В холодной удушливой неизвестности, чуть теплой кожей по грубому бетону. Ты думаешь о его болях и они тебя занимают больше, чем те, кого убил ты. Фантазируешь и фантазируешь о том, что мог пережить твой гость. Перемалываешь в голове его первые крики, растираешь о виски зрелище, как полз он, поломанный, в свою дыру в стене. Уговариваешь себя не вспоминать, как боялись другие, кого ты сюда притащил после этого. Стены все помнят. Но ты думаешь о его отрезанных пальцах и нечеловеческих воплях из замерзшей груди, когда открывали зубы. Не бойся, господин. Ты был бы уже мертв, ты бы долго не мучился. И сын бы твой был бы мертв в такой неволе. Но ты пока господин, человек. Твое подземелье, спускайся, слоняйся, кружи, думай. Смотри. Но ты затягиваешь, господин. Он начинает беспокоиться, он голодный. *** - …змея в пядь длиной, цветом словно прекраснейший пурпур и с белой головой. У нее нет ни единого зуба. Ловят ее в тех знойных горах, в которых добывают сердолик. Эта змея не жалит, однако то место на теле, на которое она срыгнет, начинает гнить. - Человек с проблеском седины в черных волосах оторвался от страниц и упер как будто бы даже вопрошающий взгляд сквозь решетку. Ну, зубы есть. Описание не то, ищи дальше. Не получив никакой реакции, кроме почти столь же вопросительного молчания и сухого взгляда, он продолжил: - Если эту змею подвесить за хвост, она даст два вида яда: янтарный и черный. Первый берут у живой змеи, второй — у мертвой. Стоит только кому-нибудь принять дозу янтарного яда величиной с семечко сезама, он тотчас же умирает, так как его мозг вытекает через ноздри. Черный же яд вводит в состояние медленного угасания, и менее чем через год принявший его умирает. Что, теперь нужно тебе два яда, человек? Человек не поднял головы, но перелистнул страницу назад. - …дикие ослы, размером с коней, и даже больше. Телом они белые, головой пурпурные, глаза у них темно-синие. У него на лбу рог размером в один локоть. Нижняя часть рога, с две палесты у лба, очень белая… Увлекательно. - Вообще поймать на охоте это животное невозможно. Когда они водят своих детенышей пастись и оказываются окруженными множеством всадников, они не норовят убегать, оставив своих детенышей, а отбиваются рогом, копытами и зубами и убивают много коней и людей. Трогательно. - Но и сами они погибают, поражаемые стрелами и копьями. Живьем ведь их едва ли возьмешь. Мясо их из-за горечи несъедобно. Поучительно. Никто во всем мире, кроме самого человека, не знал, зачем он взялся мучить спертый воздух собственной темницы получасовыми бестиарными выдержками. Пленник ни разу не возразил ему, но и не поддержал. С другой стороны, что на такое занятие можно сказать? В целом, пускай. В таких монологах прошло уже больше недели. С тех самых пор, как пленник разрешил положить руку себе на шею, он больше не удостаивал человека большим атрибутом собственного присутствия, чем выражением сухого интереса. - Ты не так разговорчив, как я себе представлял, - однажды признался человек, закрывая книгу. Он двинул решетку камеры уже почти механически, уже почти не одергиваемый ужасом осознания собственной смелости. Сухие губы его двигались нехотя, взгляд почти потух. Ну, предположим. - У единорога несъедобное мясо, - негромкие слова выползли изо рта, как неожиданные змеи из дыры в земле, - Но у других мясо съедобное. - Пленник пересел и под рубашкой человека стая мурашек прошлась от копчика до самого затылка. Уж слишком неуютно поправил позу его невольный гость. Страшно тебе? - Ты в обиде? Цепь потянулась за качнувшимся корпусом, не закрепленная. Трогательно. - Прошло много времени, - легонько настоял юноша, не поднимаясь. - Ты будешь есть, потерпи, - ответил человек странно-тяжелым голосом, как будто совсем не радостный тому, что с ним заговорили. - Скоро. Что же взгляд у него сточенный. Такой сточенный, что, кажется, можно и поверить. Добро. Как довольная пролитым на нее солнечным светом змея, пленник прикрыл глаза, нежась в лучах доброго ответа, и тем заодно показал, что продолжение беседы поддерживать не собирается. Он не открыл их, когда ощутил теплую руку на плече. Разрешил сухим твердым пальцам пианиста, хирурга или портного погладить себя до самого локтя несколько раз. Не возразил, когда они поднялись по боковине шеи до самого уха. Это нормально, человек приучил к этому их обоих. Человек знает, что расслабленная цепь не защитит его; кажется, ему именно так и нравилось больше. Может, он ловил здесь тонкий баланс взаимного доверия. Может, дрочил потом ночами на эти сцены - этого уже ни пленник, ни стены знать не могли. И была бы в этом не пахнущем даже плесенью месте хоть одна живая душа, кто спросила бы: да во сколько ты сам оцениваешь это ваше взаимное “доверие”? - Я не знаю твоей истории, - задумчиво произнес хозяин дома, методично водя по коже пальцами. Как мог плотно прижимал свое теплое костлявое мясо к расслабленной восковой коже. - Я не знаю, что с тобой было. Я не знаю, как тебя поймали. Я не знаю, что тебе говорили, что с тобой делали и что делали у тебя на глазах. И я не могу тебя об этом спросить. Вот он положил ладонь на второе плечо - и обе его руки теперь заняты. Он не прикроется, если рвануться к его теплой слизи внутри дыхательной трубки горла. И электрическое напряжение в пальцах говорило о том, что он знал это. Впрочем, это всего лишь условность, пока он стоит в одной камере со своим узником с отпущенной цепью. Захочет - убьет. Надо делать так, чтобы не захотел. - Но я думаю, ты мне веришь. Гладит, гладит по шее двумя руками, поднимает их к голове. Еще немного - и он возьмет в ладони лицо. Темный глаз выглянул из-под века просто на всякий случай. Что-то мы близковато сегодня. Человек опустился на одно колено, и одной длинной волной прокатился подушечками пальцев от мощной и обманчиво деликатной челюсти до самой кисти правой руки. Расслабленной, как утонувший паук. Не реагирующей на то, что кто-то разводит в стороны ее пальцы. Целые, не больные, свободные. За это спасибо тебе, конечно, человек. Средний и указательный, мизинец и безымянный - теплая рука перебирает их, то ли деликатно, то ли любопытствующе. - Не болит? - спрашивает он с опозданием в несколько месяцев и отпускает. Не болит, но болело. Когда ты принес первую жертву - болело. Сломанные зубы, пустые беспалые кисти. Жалкое зрелище первого приема пищи. - Я планирую выпустить тебя отсюда. Имей в виду. Если все будет хорошо - ты здесь не останешься. - Он как-то резко осекся; наверное, задумался, считается ли его пленник, в целом, существом свободолюбивым, и перешел на более универсальную материю: - Скоро будешь есть. Треснутый голос. Такой же сточенный, как взгляд - можно и поверить. Значит, можно и подождать. Пусть так. Человек уходил с подавленной дрожью по всему телу - и это слышилось в каждом его остекленевшем вдохе. - Приводи, не беспокойся, я больше не буду так делать. - Снисходительно поделились с ним в спину ответным доверием.