Голодный

Что именно человек имел в виду под своими “планами выпустить отсюда”, ему показали уже через неделю. Сначала в виде длинной цепи, увивающейся в неведомую даль за пределами камеры. Он не мог видеть, но слышал, как тащится ее костлявое жесткое брюхо, считая ступени. Это значило, что хвост ажурной глисты задирался куда-то вверх; туда, где обитало тепло человеческого тела. Далекое “туда”, которого ему знать не положено. Предварительно покормили, задабривая; о да, ему дали хороший теплый кусок живого мяса, еще потеющий от страха и ходящий под себя от боли. Задрать дичь между тремя стенами и одной решеткой лучше, чем иметь на руках падаль - с этим спорить нельзя. И, по правде, следовало бы вообще отнестись с облегчением к тому, что человек все-таки что-то подбросил после угрожающе-долгого перерыва, когда череда щедрых кормежек оборвалась на длинной ноте недопонимания. В этот раз голодный пленник решил не изобретать себе конфликт. Как и обещал, задрал быстро, почти как волк оленя. Не слишком быстро, но достаточно, чтобы тот, другой олень, тот что снаружи, не передумал приносить свои жертвы. Зачем же усложнять его и без того тяжелую работу? Кажется, это называют доверием. Доверием достаточным, чтобы согласиться на чужой ритм кормления, веря, что не бросят гнить заживо от голода. И достаточным, чтобы разрешать подходить к себе, трогать одной рукой и двумя. Люди так метят территорию, оставляя разводы кожного сала на предметах, люди так выражают сопричастность - пускай. Руки человека пахнут домашними запахами: жареным мясом, пылью, средствами по уходу за кожей, бытовой химией, алкоголем, пролитым фруктовым соком, иногда - кожей машинного руля. Но они никогда не пахли медицинским антисептиком, тяжелой сталью оружия или металлическим бризом медицинских инструментов. Пока это остается правдой, доверие будет достаточным, чтобы закрыть глаза и подождать, пока теплые руки наиграются с его плечами, головой и шеей. Но недостаточным, чтобы не показать: вера верой, а следующая пара шагов будет уже лишней. Зачем принес вторую цепь? Человек замирает под взглядом острым, как стрела. Олень привык прогуливаться вокруг своего привязанного волка, даже если длина привязи позволяла его завалить. Доверие. Но теперь доверять не надо, надо чувствовать - зачем принес? Человек аккуратен с цепью. Держит обеими руками на видy; не слишком высоко, чтобы не выходило подавляюще, и не слишком низко, чтобы не казалось, что он что-то прячет. Поза, звучащая как “я уверен, ты поймешь”. Нет, не пойму. Ветала не поднимается со своего места; но лишь потому что снизу вверх бросаться к горлу удобнее. Теплая и красная с последней кормежки губа для вящей убедительности мягко собирается вверх, плавно и лижуще, открывая подвижные верхние зубы. Универсальный жест, человек. Пойми его. Хорошо, что понимает. Обычно люди тупы. Ветала не знает, где крепится карабин новой цепи, не знает, куда длинный серебряный язык способен уволочь, или, может, поймать на перекрестном аркане где-то между двух креплений, зажать за горло, как лису в петле. Ветала хочет оставаться в норе, как и положено уставшей, забитой лисице. Оставь меня, человек. Пошел вон. И сегодня на поясе человека болтался шокер. Знакомая прорезиненная рукоять, старый приятель, заклятый знакомый; Давно не виделись, уебище. Человек, ты получаешь сейчас свой кредит доверия, выраженный в том, что тебе дают шанс не взяться за эту рукоять и уйти с миром. Пошел вон, человек. Пошел вон из этого логова. Пошел вон со своей новой цепью и своим никчемным оружием. Невольник бы сказал ему “поди прочь, и я забуду об этом”. Сказал бы, но не желает открывать рот для человека с шокером на бедре и запахом цепного железа между пальцев. Чем еще пахнут твои руки сегодня, человек? Что еще ты трогал? Уйди, он не хочет убить тебя. Он не хочет убить тебя, потому что тогда ему придется сдохнуть на цепи от голода. Я не хочу убить тебя, человек. Возьми эту мысль в руки, сожми в пальцах вместо своего поганого железа, унеси к себе и спрячь под подушку. Видит бог, как редко человек награжден бывает такой мыслью. Иди с миром, тебя не хотят убивать. Уходи, эр-га. Пожалуйста, уходи. Ты собираешься убить нас обоих, если хочешь приблизиться еще на один шаг. *** Какой бы ореол неопределенности ни витал вокруг них, человек узнал о веталах одну вещь достаточно точно: боли они боялись, как и люди. Его невольный гость боялся боли. Иногда по ночам его череп снова начинал резонировать сорванным визгом, которым приветствовала своего хозяина выброшенная из коробки ветала. Убогое, разваливающееся, заползающее в подвернувшуюся щель нечто. Не желающее ничего больше, чем спрятаться и исчезнуть с глаз. Как Пифон лезет в свою нору, свивая тело в кольца судороги под стрелами Аполлона - пытался думать человек. Но человеку не хотелось поэтических сравнений, когда он вспоминал нечеловеческий, неземной визг; просто ужас живого сырого мяса, которое он пытался разделать. Не своими руками и не для вреда - но юноша на полу боялся не смерти, он боялся боли. Возможно, ему было все равно, что из него хотят достать крепления; возможно, он бы предпочел умереть с креплениями, чем прожить свою боль до самого конца. Вероятно, он даже имеет право затаить на это обиду. И теперь, обнимая мягкими пальцами прогретые до теплоты тела звенья, человек понимает, что, возможно, сейчас все его усилия не пройдут проверку временем. То, что смотрело на него из ледяных, неподвижных глаз, не было даже страхом - ненавистью. Тяжелой и острой, как лезвие клеймора, пронзительной и искрящейся в своем напряжении. Следующий шаг может стать последним, любое резкое движение может стать последним - ветала ненавидит цепь, руки, которые ее держат, человека, которому принадлежат руки. Пленник не шевелится, не припадает спиной к стене, как затравленный человек, не стелется по полу как разъяренная пума. Застыл, как фарфоровая статуэтка со своим неподвижным лицом, гладким, как замерзшее высокогорное озеро. Пустым, ясным, готовым пожрать. - Мы одни в доме, - человек медленно опускается на колени, не сводя глаз с ледяного лица. - Это не сделает больно, это просто другая цепь. - Уставший голос звучит равнодушно, но человек не может впустить в свою гортань больше эмоционального тепла. Собаки понимают интонации, с собакой это бы помогло. Стоит ли считать достижением то, что ему разрешили зайти так далеко со своей ношей и не оторвали лицо при первой же попытке приблизиться? Стоит. *** Потому что, в конце концов, он разрешил. Дрогнул, сломался и разрешил. И разрешил вывести себя, как скотину на удавке. За пределы мрачной норы, по ступеням наверх, где пахло влажным пыльным деревом и старым камнем, а через плохо закрытые окна доносился холод промерзшей земли и мокрого неба. Уже весна. Свет бился о мутное стекло и путался в наполовину задернутых тяжелых шторах. Из темного провала на заросший крошкой и пылью ковер выскользнула двуногая змея в человеческом обличье. Она повела головой, нашла новый карабин в дверном проеме, ведущем куда-то еще. Неслышно и легко, не моргая, она обошла комнату по кругу, тронула пальцами тусклые стены и мебель. Человек ей не мешал, отступив, предложив беспокойству пространство. Чужое пространство, пахнет чужим, принадлежит чужому. От него колет пальцы и все суставы. Неприятно. Змея повернула голову, ожидая заветной фразы - и человек понял: - Располагайся. Я рад видеть тебя здесь своим гостем. Достаточно, чтобы чужие стены расступились и перестали сдавливать грудь тяжелым взглядом римских матрон. Больше человек не говорил ничего. Сел в кресло, подняв в воздух облачко мелкой пыли. За окном серо и влажно, солнца не видать, но оно явно в закате. После нескольких бесцельных и беспокойных кругов по комнате пленник остановился у мутного окна. Бледно-серый, он смотрел в серость через серое от грязи окно из серой от задушенного света комнаты. Он смотрел сначала неподвижно-долго, стеклянным взглядом в небо, а потом вдруг ожил, метнулся куда-то в сторону и снова унесся вдаль, за деревья вдалеке, за горизонт. “Птицу увидел” - решил человек. Собак снаружи слышно больше не было. “Мне кажется, это тоска. - Подумал человек медленно и молча. - Хочет наружу.” Эта мысль была беспокойной. Значит, одними жертвами эту бестию не ублажить. - Таким образом я смогу выпускать тебя прогуляться. Если захочешь, я смогу сделать так, чтобы ты смог выйти на улицу. Бестия не ответила. Она повернулась к хозяину спустя долгие десятки минут, больше не злая, но задумчиво-терпеливая. - Ты пытаешься меня жалеть, - медленно произнес пленник, будто прокатывая языком по небу орех, прежде чем найти на нем идеальное место, чтобы раскусить скорлупу.