Голодный

Ты пытаешься меня жалеть. - Плохо получается, раз только пытаюсь, а не жалею? - ответил человек, чьи волосы медленно поедала седина. Все, что он мог делать сейчас, это следить, чтобы и ни один мускул за мимическими морщинами не дрогнул. Его пленник забрался на маленький пыльный столик - движение вязкое, почти жидкое. Так могла бы стечь по пальцу разогретая над свечой смола - так его пленник оказался сидящим на поросшем пылью одноногом столике, смахнув на пол горшок с засохшими цветами. Гекуба любила давать вещам имена. Эти многолетние травки, когда-то дававшие бледные голубые цветы, она звала Гармонии. Гармонии в доме однозначно стало меньше. Уморенные без полива, они рассыпались по полу, ломаясь как сухостой и мешаясь с иссушенной землей. Пленнику было все равно. Он сидел у окна, купаясь в отблесках заходящего солнца, ласкаясь о них хребтом. Изогнутая зубастая тень между человеком и миром вовне. Но теперь хозяина тронуло за локти неприятное чувство, как будто все наоборот; ему на мгновение показалось, что это он стоит между своим пленником и миром за окном. Человек призвал свою выдержку на помощь, чтобы не сглатывать внезапно загустевший в горле ком. - Если хочешь попробовать меня пожалеть, выбрось эту дрянь, которая у тебя на поясе. - Он звучал спокойно, но виски от слов обдало жаром удушливой ненависти. Человек сделал усилие, чтобы не положить машинально пальцы на прорезиненную рукоять шокера. - Она не спасет тебя, если спасение понадобится. - Сложно сказать, насколько это было враньем; но вполне вероятно, что доля справедливости в этих словах и была. Человек задумался о целесообразности наличия такого раздражителя. - Выбрось ее нахуй, - зашипел, как растревоженная гадюка. Злится. Оно его злит. Ненавидит. - Ты просишь меня, чтобы я выбросил это оружие. Если ты просишь, может быть, мне стоит об этом подумать. Если тебе так неприятно его присутствие. Просишь. Зубастая тень как будто слегка прянула. Как будто язычок пламени, в который толкнулось невидимое дуновение воздуха. - Ты уже много добра сделал для меня, человек… Фраза эта не принесла с собой теплого дуновения взаимного признания. Только неприятное вязкое чувство прошлось по кончикам пальцев, как по ступенькам. Просишь. - Собак не слышно, - сменила тему тень. - Давно их не слышу. - Им стало некомфортно. - Нет тут зверей, значит. Юноша слез со своего пыльного и грязного постамента. Прогулялся, собирая за собой цепь, до самого ее источника - крепления в стене. И человек неприятно ощутил, как его не выпускают из бокового зрения. Может, ему не стоило использовать этот глагол. Может, его слова посчитали насмешкой. Может, вкупе с шокером на бедре, это разрушило половину кропотливой работы. Юноша сполз на корточки, неспешно изучая устройство своей привязи. Повращал звенья, попробовал пошатать сам крепеж. Посчитал пальцами позвонки серебристой змеи, сунул два пальца между ее нежным кожаным кольцом и своим горлом. И вдруг - упал. И молча забился, как одержимый всеми чертями разом. Человек вскочил, но вовремя остановился. Не стоит приближаться. Ни в коем случае. Ни за что на свете. Пленник выгибался назад, складывался пополам в направлении, не предназначенном для человеческой геометрии; свивался в немыслимые кольца, как исполинская человекообразная змея. Он рвался головой, зажимая цепь ногами и руками. Душил себя, как собака на удавке. Сам Нерей не так бился под Гераклом, как этот невольник в своем аркане. Человек бы убил себя. Этот, кажется, только сильнее и злее рвался. Он сражался с цепью, как с напавшим диким зверем. Хватался за нее, будто она пыталась его удушить и убить. И человеку стало казаться, что это железо и впрямь живое, что это тонкий опасный зверь, подкравшийся к его ветале. Смертельно опасная гадюка, которую тот пытается оторвать от себя из последних сил. Она блестела в его руках, как осознанно извиваясь и сопротивляясь. И вдруг человек подумал, что он сможет. Что он или вырвет крепеж из стены, или разорвет, убьет эту агрессивную злую цепь, или действительно просто выскользнет на свободу, как исполинский ядовитый змей. Серая кожа мерцала в тусклой комнате почти как шкура какой-то пещерной амфибии, никогда не видевшей света. А ветала все рвался и рвался в гробовом молчании, не издавая ни звука, кроме звона цепи и жалобного кряхтения рвущейся одежды, не поспевающей за телом. Но нет. Стена пересилила. Стена служила своему хозяину, она сломила порыв терзающего ее чудовища. Чудовище остановилось. Село. Подняло лицо к возвышающемуся посреди комнаты мужчине. Трофейная рубашка разодрана на лоскутья, мокрые от крови. Свежей, густой, как горячая нефть. Даже издалека ее не принять за темные пятна, оставленные предыдущим владельцем. Цепь тоже окрасилась. Из-за теней человек не мог сказать с уверенностью, но он был уверен, что видит сложившуюся содранную кожу на горле, где ее задирал мягкий, прошитый кожей ошейник с металлическими пластинами. Ему показалось, что кожи там тоже уже немного осталось. Пленник пересел, складывая руки - и ладони его оставили на полу две лужи. Грудь, живот, предплечья, бедра - пересекали длинные кровавые борозды порванной кожи. Зато теперь все внимание создания принадлежало человеку. Все до последней капельки, до последней мысли. И человек вовсе не ощущал себя от этого ни польщенным, ни важным. - Чего же ты хочешь, добрый человек, который сделал так много добра? - Ключ от этого крепления в другой комнате, - честно предупредил хозяин дома голосом настолько спокойным, насколько мог. - Чего ты хочешь, человек, от своего невольника, избитого и изуродованного железом, что так о нем печешься? - Голос тонкий, как ввинчивающееся в рану лезвие. Человек не ответил. - Чего ты хочешь от своего раба, человек, что так кормишь его, так внимательно слушаешь? - С губ его слабым водопадом потекла черная густая кровь. - Я выброшу электрошокер, если ты его так ненавидишь. - Ты очень добр, человек, исполняя мою просьбу. Скажи теперь своему рабу неразумному, чего же ты хочешь взамен, эр-га? - Каждое слово стекало по подбородку новым густым плевком перемятого изнутри горла. Длины цепи не просто хватило бы, чтобы дотянуться зубами до мягкого теплого тела; ее хватило бы связать по рукам и ногам, накинуть на горло как удавку и держать неподвижно, пока деликатные мощные челюсти будут мстительно собирать с костей мышцы. Человек снимал с себя ремень как мог спокойно, но почти в судороге. Он боялся слишком долго двигаться под этим прямым упертым, прилипшим к коже, скальпирующим взглядом. Он боялся, что если будет шевелиться слишком долго, этот их новый этап может стать и последним. Он выбросил электрошокер в окно вместе с ремнем. Легкие едва справлялись с тем, чтобы дышать, хотя воздух все больше походил на какую-то ядовитую субстанцию. - Жалеешь своего несчастного невольника, эр-га. Скажи же, чего ждешь от него? Или хочешь, чтобы тебя упрашивали, человек? - воздух вибрировал от его слов таким звонким напряжением, что казалось, будто он вот-вот перейдет на крик. - Неужели я не заслужил твоих слов от тебя, человек? Неужели я тебя обидел, неблагодарный? Слова резонировали по стенам, метались и бились о них, как летучие мыши, карабкались и пытались, пытались найти себе щель, куда можно было бы заползти. Человек не мог их разогнать и он позволил словам скрести изнутри комнату. - С тобой был ребенок. - Усилием воли человек усадил себя назад в кресло. Правды в ногах нет, убежать все равно не получится. - Ты потерял его. Что случилось? - Дети плохо переживают плен, человек. Дети переживают плен хуже, если хапэт’хэр рядом молодой и непривычный. - Кровь перестала течь с его губ. Должно быть, зажил уже. Свежие потеки медленно высыхали на коже и одежде. Они не сворачивались, не превращались в корку, только медленно отдавали воздуху свою железистую влагу. А над этими словами еще предстояло хорошенько подумать. - Я оставлю тебя здесь на ночь. Делай что хочешь, разбери тут все на щепки. Выберись из своих силков, Нерей, если сможешь. Я надеюсь, ты не сможешь.