Голодный

Скреблось снаружи дома, скреблось внутри дома, скреблось изнутри грудной клетки – все неприятно в равной степени. Ночь как отрастила орлиные когти, она как будто специально мучила человека за то, что тот посмел заговорить с одним из ее бесчисленных отпрысков. За то, что посмел торговаться так долго; за то, что не называет своих цен. Наверное, не так задумывала она, сбрасывая на землю свой выводок. Наверное, желания загадываются быстро; наверное, у героя есть лишь пара часов на то, чтобы выпустить волшебного зверя под заветное обещание. Наверное, он слишком долго тянет. Ночь в бессильной ярости разорвала поперек небесный купол и в разошедшемся шве сверкнула молния. Слепящая, злая. И следом – глухое рычание грома. Капли бились и расшибались об окна и крышу; крупные, будто тысячи мелких птиц, разбивающихся насмерть. Тривия беснуется. Она считает, я беру больше положенного. Так скреблась снаружи гроза. А внутри дома, внизу, в гостиной, скреблось другое. Как бы отвечая на басовые переливы урагана, возилось и тревожилось что-то более вещественное. Иногда оно затихало, иногда взрывалось глухими ударами и железным звоном, иногда оно молчало настолько долго, что человеку казалось, оно уже снаружи и стучит пальцем по стеклу. Он не уйдет в дождь. Он не пойдет наружу, когда вода льется с неба. И он не убьет, даже если освободится. Ему придется дождаться утра. Так убеждал себя человек, и следующий раскат грома показался ему похожим на низкий едкий хохот. Как смеешь ты, человек, думать, что знаешь мои правила достаточно хорошо, чтобы злоупотреблять ими? Ты продал душу, но ты пропустил все сроки, чтобы назвать за нее цену. Ты отдал ее бесплатно, человек. Ночь уйдет, и моли бога, чтобы вместе с собой она забрала тебя. Тебе не захочется жить, когда морок сойдет, когда чернила на твоей бумаге высохнут. Проси теперь, чтобы твое сердце встало само. Так отвечала ему гроза, лютующая всего в нескольких метрах от его кровати под черным низким небом. И так скреблось и грызлось дурное предчувствие внутри грудной клетки. Я мог бы даже не сажать его на цепь. Он не уйдет в дождь. И он не убьет. Так человек повторял мысль, как молитву или мантру. Кассандра любила мантры. Любила ли и теперь? Он не был уверен. Иногда сон мягкой рукой начинал придушивать его, и тогда человек почти терял сознание, но тут же просыпался от смутного чувства, будто кто-то стучится в окно, потому что слишком уж долго изнутри дома не доносилось громких звуков. Всего лишь дождь. Или стоит в дверном проеме. Никого. Просто тень. Но каждый раз он поднимал голову, как простреленное судорогой животное, убеждаясь, что комната пуста. И сон отскакивал от него, как пойманный за руку убийца, не успев задушить немолодое тело набитой песком подушкой. А когда человек, наконец, провалился в удушливый, тяжелый сон, тот раскрыл перед ним полотно видений свинцовых и больных. Человек видел яму с костями и собирающихся вокруг нее женщин. Их было много разных: с мягкими лицами и с жестокими глазами, с нежными ртами и кровавыми пальцами, странными пальцами, скрюченными, короткими, с ногтями острыми и изогнутыми, как крошечные серпы. Они собрались вокруг ямы, замотанные в шелк разных цветов, собранный в длинные свободные одежды, названий которых человек не знал; сбрасывали в яму обнаженное тело с кровавыми ранами вместо ушей. Дикие, они всматривались в дно ямы живыми глазами, они перебирали свои жемчужные браслеты, они говорили между собой на языке, которого человек не понимал. Язык отрывистый с большим количеством придыханий. И жемчужные бусины на их странных головных уборах из золота, серебра, слоновой кости и мрамора звенели в такт. Черный толстый волос рассыпался по плечам, длинный спутанный, свалявшийся - у одних; или ухоженный и изящно забранный за безымянный резной головной убор - у других. Они казались удовлетворенными. И это удовлетворение, достигшее пика в секунду, когда тело проломило весом старые сухие кости на дне ямы, разлилось по пространству, уподобилось крику летучей мыши: оно разлелось по полу и сводам – и вернулось эхом к их пробитым золотой нитью подолам. И вдруг человек стал видеть пространство вокруг. Он увидел над головой пустой купол полированного песчаника и грубую гранитную облицовку края идеально круглой ямы. Скорее, неглубокого колодца, откуда вместо воды можно черпать смерть и кости. Он понял, что вокруг темно, что он не должен был бы ничего видеть своими слабыми человеческими глазами, но он видел так же, как видели эти женщины. Крошечных крупиц света хватало, чтобы различить очертания, образы и даже краски. Он знал, что его глаза, должно быть, так же блещут, как глаза этих подземных волчиц. Человек ощутил кожей их дыхание, горячее и злое. Он понял, что со скрытыми подолами ногами этих принцесс преисподней было что-то не так – они ходили не так, одежды извивались неправильно, как если бы в ногах их были вставлены дополнительные суставы. Женщины стали уходить, простившись с покойником, утекали беспорядочным ручейком через узкую дверь в рассеченном глазном яблоке купола; узкую, низкую. Они вставали на четвереньки - и становилось очевидно, что ползком им двигаться так же легко, как и на двух ногах. И только так одна за одной они могли покинуть залу. Человек знал, что скоро останется один под сводом легкого и простого песчаника, запертый у ямы с костями, но не попытался покинуть пещеру вслед за инфернальными плакальщицами. Он как-то понимал, что лучше остаться здесь. Они шли молиться своему богу – и этот бог пугал его. Так же, как он пугал и их. Многоликое бесформенное нечто, жестокое, если потревожить, безответное, если просить. Чтобы выбраться из погребальной камеры, нужно пройти через залы, где они собираются в своих черных молитвах, обращенных в пустой камень; куда угодно, но лишь бы не в сторону их страшного бога. Молились ли они о том, чтобы бог их не заметил? Этого человек не знал, он ничего не знал об их молитвах; но он боялся выйти за пределы пещеры. Неожиданно снова молодой, неожиданно снова гибкий и быстрый в теле, он смотрел на то, как они беспорядочной процессией удаляются к выходу. Он мог бы проникнуться следом - но он боялся. Они не были колдуньями – этот воздух слишком тяжел для любого колдовства. Они были мрачными хищниками, насельницами безымянных подземных храмов. Одна из них остановилась, у самого выхода. Потянула воздух носом, как волчица на охоте, спина ее прогнулась. Она стала похожа на вставшую на хвост змею, облизывающую воздух тонким языком в поисках незваного гостя. Но она не может почуять здесь человека. Человек на самом деле не здесь, человек спит в своей постели, дома, он недосягаем для их жестокой веры. Она тронула за рукав последнюю из уходящих сестер и заговорила голосом неожиданно мягким и тягучим, облепляющим стены до самого купола, как стая бабочек, и стекающим по его стенам насыщенными медовыми каплями. Она заговорила на языке, который он знал. Она заговорила на своем языке, но человек ее понял на языке своего народа. Или же она заговорила на своем языке, и надышавшийся смертью из ямы человек вдруг начал его понимать. Она сказала: - О! Кто-то увидит это место во сне, - неподдельное счастье удивления. «Она колдунья», - успел подумать человек, прежде чем проснуться от особенно тяжелого небесного раската. Но... гроза прекратилась. Глаза открывались слабо, болезненно, сухо. На улице было все еще темно, но дождь перестал. Природа успокоилась. По лицу пролегли ощутимые морщины беспокойного сна. Что это он видел? И что его разбудило? Человек вышел из комнаты не прежде, чем взошло солнце. Там, наверху, был сад, там били фонтаны и игрались волчата. Орлы надменно сидели на мраморных лавках и ласковые змеи лизали своими трепещущими языками нежные мягкие пальцы. Но я бы никогда не смог пройти туда через все этажи. Чужая, незваная мысль. Что же это он видел? И что же его разбудило? Человек переступил порог спальни будто постарев еще на десяток лет. Ему казалось, что он опирается на протянутые солнечные лучи, как на перила – иначе бы упал. Он попытался подумать о Гелиосе, об Аполлоне, защищающих его, помогающих ему справиться с порождением Гадеса – он не смог ощутить тепла этих мыслей. Античная философия возвышенная, тонкая, деликатная – она рвалась на нитки перед лицом этого странного первозданного зла, к которому человек спускался. Он только юноша. Это всего лишь молодое живое существо, которое устало от того, что с ним делают. Говорили, что он молодой. Молодой и напуганный. Он выглядит ровесником моему старшему сыну. Так повторял человек свою новую мантру, тяжело сходя по лестнице. Лицо его - маска из потрескавшегося дерева. Невольник нашелся свернувшимся калачиком на пороге спуска в подвал. Компактно и почти трогательно. Голова на собственном бедре, позвонки торчали, как гребень фантастической ящерицы. Ни один человек так не сворачивается. Не освободился. Устал. А сморгнув, человек, наконец, дал соскользнуть с глаз тому обручальному покрову, с которым в дом приходит многоженец-Морфей. И медленно он начал осознавать, что его теперь окружало. Мозг пускал картинку в голову нехотя, брезгливо… Вся комната представляла собой последствие побоища двух диких пум. Сорванные мягкие покрытия кресл, перевернутая мебель, наполовину распущенный на нитки ковер, вырванные полки шкафов… Если бы эта комната была живым существом, оно бы валялось, мертвое, с кишками наружу. Хозяин дома слишком устал, чтобы беспокоиться об этом. Его раб не сбежал. Его раб не убил его во сне. Его раб лежал, ожидая его возвращения, свернувшись в клубок на полу. Устал. - Устал, - человек не успел поймать слово прежде, чем оно упало с языка и подкатилось к ветале. Однако - и это важно - окна остались нетронутыми. Как и двери, дверные косяки… Слишком горькие, чтобы ночное безумие лизало их пламенным языком. Все удержалось внутри цементной коробки одной комнаты. Ни капли не просочилось вовне. Мелкая дрожь прогулялась по губам человека; правнучка улыбки. Все правильно. - Как удобно, что иногда люди могут потерять сознание в удобный момент времени и пропустить половину дня вместо того, чтобы ждать на полу и смотреть в стену. - Голова с темными сухими глазами поднялась на гибкой длинной шее. - Господин забыл оставить рабу инструкции. Что же ему было нужно? Требовалось ли за ночь отдраить пол, протереть пыль со стола или выстирать шторы? Человек не ответил. Зачем требовать у судьбы больше, чем эти слова? Скоро приедет Ясон. И человек с сединой чувствовал себя уже то ли достаточно спокойно, то ли достаточно устало - в любом случае, ему казалось, что все готово.