Голодный

= Красивый и пыльный - Бля, да какой ж ты красивый, пиздец. Если он и имел страх с горчичное зерно, то больше он не боялся. Осторожность сходила с его движений, как омертвевшая чешуя с ящерицы. Яркие краски открывались под облезающей старой кожей… Молчаливое, смышленое создание наблюдало за процессом, не отрывая глубоких внимательных глаз; пустых, как два стеклянных шарика. Прикидывало, считало количество дыханий и взмахов ресницами на кубическую секунду. Между висков тикал ледяной таймер, качался маятник. Через некоторое количество взмахов случится что-то, о чем создание знает, но не дает подсказок заранее. Еще есть время. Так что пусть его. Когда таскают за ошейник, перекладывая с места на место, - пусть его. Когда блестящий замучeнный волос перетирают в пальцах, будто пытаясь выжать масла из пахучего растения - пусть его. И даже когда начинает вдруг колебать затхлый воздух теплым энергичным языком - пусть его. По крайней мере, он не додумался ни до каких остроумных команд, просто любит трепаться. Тупой и своевольный. Пусть его. Создание не двигается, когда удавка тянет за горло. Опять хочет куда-то… Скорее всего, опять его тянет трогать лицо. Не страшно, но хочется как-то обойтись без этого периодически. Вообще, нехорошо, что трогает лицо так часто; нехорошо, что не боится совсем. Дергает. Настаивает. Бесит. Можно ли вырвать пальцы, пытающиеся подтянуть к себе за цепь свернувшееся в углу тело? Можно. Но на нем нет ключа. Они оба - что сын, что отец - не держат при себе ключ от того замка, на который крепится цепь. Ключа два, замка на ошейнике два, цепей - много. Затаившиеся лески по углам дома, по которым позволялось гулять. У каждой лески - цепи, щупальца - есть своя зона; и эта зона каким-то своим лепестком всегда накладывается на зону другого серебряного угря. На этой нейтральной территории пленнику на замок крепили второй моток железной пряжи. Уходили, оставляли ключ от нее там, куда пряжа уже не пускала, и возвращались, вторым ключом срезая с шеи пряжу старую. Вырвать зубами пальцы можно - но ключа это на свет не произведет. Значит, теплые капризные пальцы безнаказанно продолжают тянуть. Ну куда тебе? Чего? Не ешь ты так рано, не время тащиться в столовую. Дай лежать, пусти. Отцу такое поведение не нравилось. Это созданию было известно, потому что иногда он задерживал груженый сомнениями взгляд, рассматривая своего сына, тянущего получеловека на удавке, будто старую ленивую собаку. - Красивый, пиздец. Но что же пыльный-то такой. Старую пыльную собаку. Но обычно сын приходит как раз тогда, когда отец собирается исчезнуть. Так что большую часть времени за горло старую пыльную собаку таскают без присмотра. Нет резона огрызаться. Этот безобидный. Но тупой и своевольный. Куда ты хочешь? Ну хорошо, ну куда, куда идем? Знал бы ты, человеческий отпрыск, чем куплена тебе эта пыль, на которую ворчишь. Собирай ее с волос; если хочешь, оставь себе. Ветала разрешает вытащить себя из угла. Ветала терпеливо ждет, пока горло перепристегивают к разной пряже, к одной за другой; послушно ждет, пока заберут ключ, пока принесут новый. Иметь крепление в спальне - решение понятное. Его наличие вызывало мало вопросов; обычно создание терпеливо садилось под ним и ждало, когда человек, наконец, решит, что уже можно трогать не только лицо и волосы. Не то, чтобы ожидание вызывало приятное покалывание в затылке, но по крайней мере, у этого не было никаких дебильных команд. Может, еще выдумает, время есть, но главное - парень не носит оружия. Значит - пусть его. Пусть играется. Сегодня Ясон провел создание в спальню глубже, чем крепеж. Мимо изножья, мимо прикроватной тумбочки и подоконника… И тут ветала припадает к полу, как лиса, выхватившая из воздуха запах знакомого пороха. Уж лучше бы остановились у кровати. Она припадает на передние конечности, естественно и плавно. И от повторного рывка за шею льнет к полу сильнее, почти ласкаясь. Нет, дальше мы не пойдем, человек. За такое твоему отцу не расплатиться. Делай, что хочешь делать, тут. Я понимаю, что находится за той дверью, к которой ты меня ведешь. - Да что такое? Пошли! Пошли, не обижу! Эй! - Смеется. Тупой. Тупой и самоуверенный. Не понимает. Но потяни слишком сильно, сын человека - и придется объяснять. Делай, что хочешь, но делай это здесь. - Я просто пыль с тебя смою, пошли! Да, так и понял. - Да пошли, ничего не будет, обещаю. - Опять смеется. Тупой. “Эта настойчивость может плохо кончиться” - тоскливо размышляет создание, укладываясь на пол всей своей худой тушей. Всей тушей волочить тяжелее. - “Твой отец не будет рад исходу. Оставь.” Уж лучше бы мальчишка занял свое время изобретением дебильных команд. И стоило рукам чуть разжаться, как ветала дециметр за дециметром принимается переползать прочь, не поднимаясь, как увлекаемый ветром сухой и хрусткий лист. Придумай себе любое другое развлечение. Я даже обещаю его поддержать. Руно не положено мыть. Хочешь - вычесывай, стриги, даже продай, если есть нужда, но не заливай золотую шерсть соленой водой. Так ты смоешь руно с палубы. И кем ты останешься, когда это случится? Что это будет? Тем временем Ясону действительно приходит в голову новая мысль. Наверное, щенок решил, что это не только остроумно и эффективно. Вдруг ему захотелось побыть ковбоем или конкистадором - тупой. Он попытался набросить цепь на горло, чтобы рвануть на себя. Идея ясна, он захотел подтащить непослушное зверье к себе обеими руками. Просто потому что тащить за простую удавку не так удобно, как за удавку двуручную. Человеческий сын определенно имел в виду именно это, когда рванул звенья на себя, вгоняя ленту железа в пасть. Тупой! Тупой, блядь, и неуклюжий Существо, наконец, подает голос, как дикая кошка выворачиваясь из-под вгрызшейся в зубы и челюсти стальной змеи. Оно взвизгивает. Выныривает из удивленно-замершей хватки, откатывается в сторону, зажимаясь к безопасной стене. Тупой! Ловкие паучьи пальцы проверяют губы, язык нежно трогает зубы. Нет, этот не со зла. Просто тупой. Тупой и неуклюжий. – Бля, прости! Живи. Живи с миром. Живи с миром, неуклюжая тварь. Ветала коченеет на полу, как залежавшийся труп. Все. Оставь. Наигрался. В этот раз возвращение в дом отца воспринималось с воодушевлением чуть большим, чем обычно.