Голодный

Оно не собиралось слушать. Оно устало от человеческих открытых ртов и звуков, которые они производят. Комбинации звуков, слагающиеся в языки, дешифрующиеся пластичным мозгом, не признающим понятие “родного языка”. Язык - язык выученный. Люди не понимают этого, потому что мало живут и мало имеют нужды знать языков больше, чем мало. Эти существа благосклоннее к тому, что понимаешь без разучивания - плач и крик. Протяжный свист из горла - он разносится на километры и говорит о том, что рядом кто-то есть; это их собственный неизучаемый язык. Очевидно, оно подустало от упражнений в том, что выучено. Когда бьешь человека и рвешь человека, звуки, которые он производит, учить не требуется. Естественные, как кожа на родном мясе, они радовали существо. Когда человек задерживает дыхание за миг до удара - это понятно без всякого научения. Как лиса слышит под снегом бережное дыхание мыши, так и полумертвая хищная тварь различает, когда у человека смыкаются голосовые связки и подпирает диафрагмой легкие, готовящееся принять удар тело. Бесполезно говорить сейчас - только бесить смерть. А комната остывает слишком медленно, чтобы он сам что-то почуял своим звериным нутром. Слишком мертвым, чтобы понять, что происходит. К тому же, три живых человека в маленькой запечатанной комнатенке слишком достаточны, чтобы не давать зубастой зиме снаружи выгрызти сочное тепло из-под скорлупы. Температура еще высока, три живых дыхания слишком достаточно. Но вот если… Если одно из них вдруг остановится, а другое проживет достаточно долго, чтобы тварь заметила, в какую ловушку загнала себя? Стоут перевел взгляд на Кайта. Состарился лет на тридцать за ночь. Это лицо человека при смерти. Что с ним делали? Почему ни слова не может произнести? Пристыженно, человек отводит взгляд. Тяжело размышлять о выживании, глядя в это лицо. Правое, между прочим, лицо. Кайт был прав. Он прав был, когда поторапливал, когда говорил, что от твари пора избавляться так или иначе. Стоило согласиться. - Смотрите, что нашел! Я ж ее помню! Подустало слушать, но согласно говорить. Оно усаживается, как большая бесперая птица, на ручку мягкого кресла рядом с трупом безголового в обоих смыслах мальчишки. - Ну-ка, я там еще есть? И вдруг Стоут увидел это: устал. Молодой совсем. Для него почти год - это много. Как маленькая лиса, закрытая в крошечной клетке. Открыла дверку - и не может уйти, все сидит и треплет ее. Красивые они. Стоут всегда считал их красивыми. Но никогда не мог разглядеть, устают ли они в неволе. По крайней мере, молодые - точно да. - О! Это где? Он показывает камеру человеку, лежащему под ворохом тряпок и ребенком. Кайт открывает запавший, заранее мертвый глаз и закрывает, не отвечая. Существу не нужен ответ, за ответ оно будет наказывать. - Красиво. Но я-то тут есть еще? Удалили, что ли? Я же помню, что было. Они всегда молчат в неволе. Стоут никогда не видел, как они общаются. Когда он работал с ними, это всегда происходило в стерильных колодцах Муравейника, где голое человекоподобное существо на цепи или упрашивало, или кидалось, или не реагировало. Когда оно не реагировало, оно обычно давало себя кормить. Наверное, как раз потому что уже уставшее. Совсем как этот. Этот тоже уставший. Этот бы уже дал себя кормить с иглы, будь он заперт, как положено. Уставший и еще - скорбящий. - На, и ты посмотри. Не знаешь, где это? - Он показал маленький экранчик мертвой голове на подложке из застывшей крови, присохшей к окоченевшим коленям. Существо скорбело. Оно не смеялось над трупом - теперь Стоут видел и это. Усадить тело в кресло, возложить голову с открытыми глазами на колени, оставить ее созерцать творящееся с выжившими - не издевательство. Существо лишь хотело оставить его наподольше. Оно хотело притвориться, что безмозглый щенок все-таки всех пережил. Так вот что случилось… Вот как оно вышло. Вот из-за кого они теперь отхаркивают душу на пол, вот кто предал. Стоут как-то отстраненно удивился, что не заметил перемен в сопляке. А может, ему и не хотелось замечать, ведь это бы значило, что тварью бы опять пришлось заниматься самим. - А! Вот и я… А что, неплохо. Мне нравится. Фон депрессивный. Но талантливые вы ребята, да? Предприимчивые, талантливые - прям как же вас так отличить-то по заслугам? Хм. Дай попробую. Стоут хотел подумать что-то еще, но его ослепило вспышкой. - А я не так талантлив. - Задумчиво существо рассматривало что-то, что у него получилось на кадре. Думает о чем-то грустном, снова понял Стоут. Как же существо понятно. Как же глупо было этим не пользоваться все это время. Как глупо было бояться этого, а не держать все под контролем. И еще - оно все еще не понимает, что в теплой комнатке медленно тикают зимние часы. И не замечает, как маленький выблядок, о котором так пекся товарищ, молча зарывается все глубже и глубже в ворох тряпок. Но говорить не дает… Сука такая. Ни слова не дает. Человек, как загнанная к стене собака, ждал, когда же наступит благоприятный момент, чтобы, открыв пасть, вонзиться в тварь словами. Неужели придется дождаться, чтобы вместо трех дыханий осталось только два. Одно взрослое. Одно детское. *** Он уже сам плохо понимал, какая вокруг температура; свет из окна указывал человеку на то, что солнце еще или уже высоко, но никакого ощущения времени это не приносило. Иногда сознание мутилось совершенно, и, возвращаясь в мир живых, человек замечал, что когда он выключается, тварь замолкает и замирает тоже. Иногда, когда зрение снова сползалось в четкие картинки вместо размытых пятен, он видел молчаливую тварь, уложенную поверх спинки кресла, печально трогающую кровавые волосы оторванной головы. Иной раз, сквозь муть, он слышал тихое мурчание незнакомого языка. “Fasián lo torn del aubre sens jamai s'atrapar” Иногда он приходил в себя от внезапной боли в абсолютной тишине. Иногда сознание воссоздавало себя вокруг бредовых мыслей о том, почему же сорвавшаяся с аркана лиса никак не убежит, зачем мучает. Иногда он надеялся не успеть придти в себя в следующий раз. “Температура - она падает” - единственная постоянная, ходящая по кругу мысль. И вдруг - вспышка. Сознание снова ясное и чистое. Про него забыли, его давно не трогали, тело собрало остатки сил. Тварь сидит на корточках перед щенком, трогая его руки. Наверное, начинает чувствовать, где наступает проблема. Может, это и есть долгожданный момент. Если тварь не успеет прервать его, можно будет выжить даже и сохраняя в комнате все три дыхания. И тогда человек решает снова побороться со своим раздавленным спазмом горлом. С ненавистью и вожделением он смотрит на метущий за окном снег. Как же сухо, как хочется пить… - Он замерзнет, - упало с языка медленно, как сгусток крови. Стоило бы быстрее, он мог легко не успеть. Но в этот раз тварь его не прервала.