Голодный

- Он замерзнет. Чистейшая правда. У него, должно быть, уже холодные руки. Он уже начинает инстинктивно прятать нос. Чистейшая правда - и неживая плоть не может не ощущать ее. Они чувствуют температуру так же, как они умеют чувствовать боль. Он должен понимать, что это правда. Он слушал человека теперь. Лицо ровное и пустое. За ним больше не было набора слов. Теперь он устал и говорить. Как змея, он сворачивается за своим молчаливым полотном, сбрасывая, как шкуру, способность к речи. Человек стал раздражающим куском мяса. Кажется, так и должно быть. Сидело в этом взгляде какое-то долгожданное равновесие. И что ты хочешь мне сказать, кусок мяса? Что ты предлагаешь? Ему следовало осознать, что происходит, раньше. Но слишком молодой. Он потратил свое время бестолково. Лиса развлекалась со своей веревкой, вместо того, чтобы бежать. Глупая маленькая лиса. Еще немного и сам лисенок. Сколько же ему лет на самом деле, вообще? Это была последняя мысль, с которой Стоут в очередной раз провалился в беспамятство, потому что в следующий раз в тело его вернула, как вытаскивая острым крюком за жабры, стреляющая боль в сломанной лодыжке. Не мигая, медленно и методично бледная тварь толкала сломанную конечность. Серьезно и задумчиво, пытаясь решить в уме уравнение непосильной сложности. Не решишь. Неприятный взгляд. Буйвол видит такой же, должно быть, когда к нему неспешной хромой походкой подступает комодский варан, не вполне уверенный, достаточно ли скотина измотана его ядом. - Воды, - просит человек шершавым, как наждачка, голосом. И делать нечего. Оно слушается. Абсолютно так же, как ленивая ящерица, оно неохотно отползло, чтобы вернуться с пригоршней снега в миске. Оно садится напротив человека. Уже не веселое, уже не разговорчивое. Оно задает свой вопрос на том самом языке, который нет нужды учить. “И что же ты скажешь, человек, чем ты хочешь торговаться?” И вот - оно понимает. И это шанс для человека уговорить варана отсыпать еще немного жизни из своих длинных цепких лап. Некуда уводить детеныша из замерзающей коробки посреди ледяного леса. Он не переживет зиму в этом доме и он не сможет никуда дойти. Снег пожрет его и его следы. И теперь это, наверное, вопрос нескольких часов. Человек не смог бы ответить, замерзает ли он из-за температуры внутренней или внешней. Варан понял это. Молчаливая жесткая пасть закрыта. Готов слушать. Наверное, это видел Кайт… Да, он казался теперь уродливо-страшным. Бездыханная рептилия с мертвым взглядом. Как же ты горел этой идеей, Кайт… Что же такого рассказывали тебе эти люди, что ты решил принести на своем горбу в курилку эту дрянную идею? Почему твои глаза так светились, когда вычищался подвал, когда покупалась цепь, когда распределялись роли? Что было тебе в том, кроме денег, Кайт? Идиот… Надо было сказать, что мозги у тебя проссаны, и хлопнуть дверью. - Он замерзнет, - начинает человек, с жадностью захлебнувшись растопленным снегом. Горло сдавило спазмом, он замолчал - но варан и мордой не двинул. Ждал, когда измученный человек, согретый натекшим содержимым своих вен и мочевого пузыря, найдет в себе силы продолжать. Каков же твой план, человек? Как ты убедишь меня теперь сохранить тебе жизнь? Что ты будешь предлагать? - Если убьешь, он замерзнет. “Замерзнет” - обережное слово. Оно заставляет ящерицу не отрывать своей вытянутой морды от жертвы и не вцепляться в нее зубами. - Комната не будет теплой, если он один. Маленький. Он дал себе лишнюю секунду на то, чтобы собраться с силами и произнести следующую фразу. Она опасная, она будет насыщена для варана эмоциями. Но секунда затянулась. Продолжить было тяжелее, чем если бы он говорил, не останавливаясь. Он устал. Язык устал. Голова устала; конечности одеревенели от холода, то ли настоящего, то ли нет; по вискам по капле стекало раскаленное железо. Так ощущается слюна варана? Варан не был доволен этими репликами, это он знал и так. Молча, он тягуче протянул руку, не переставая выцарапывать взглядом человеческое лицо. Пронзающий взгляд, вот он. Сверлящий взгляд, это тоже он. Неподвижный, упертый. Пока длинная лапа медленно вытянулась, ложась на больную ногу; медленно, почти бережно она принялась проворачивать пульсирующее травмой мясо, как крутят диск настройки громкости, пытаясь найти верную величину. Ту, на которой человека будет снова слышно. Смещало разломанную кость, вытягивало залитые кровью изнутри мыщцы и связки. Человек вскрикнул - оно остановилось. Но лапу не убрало. Говори, человек. То я знал и без тебя. - Зима. Зиму не переживет. Надо уходить. Он не дойдет. Не знаешь дороги. Там несколько часов. По снегу. До свиной фермы. - Оно молчало, слушало. Спокойное, внимательное, взвешивающее. Больше не веселое. - Не дойдет. Замерзнет. Придется… Почему-то горло пережало спазмом. Вот сейчас будет шанс. Шанс или его отсутствие. Молодой. Глупый. Совсем глупый. Не сможет отказаться. Ну же! Говори, ну же! Не молчи. Видишь - слушает. - Тебе нужен живой человек. Греть. Тогда сможет. Дойдет. Вот теперь понял. Вот здесь ты и оказался, варан. Маленький теплый детеныш не переживет минусовых температур. Машины не на ходу, обогрева нет. Детеныш зависим от того, будет ли у него что-то теплое. Даже сжигая один за другим предмет мебели, они не переживут зиму в этой коробке. Придется идти. И идти надо сейчас, пока в наличии есть целых два теплых человека, способных отогревать маленькое хрупкое создание своим теплом. Люди зиму боятся, в отличие от мертвых. И ваш слюнявый отпрыск еще не перешагнул ту черту, за которой мороз и темнота ему были бы не страшны. И было кое-что еще. Что-то, о чем ни в коем случае нельзя говорить вслух, потому что тогда ящерица задумается еще раз. Молодая, глупая, неопытная ящерица. Пусть не задумывается, пусть соглашается. Он ведь даже не понимает, насколько теперь виден человеку. Одним эластичным движением он оказался на ногах, отступая. Раздраженный, полный злобы и бессилия. Слишком доверчивый. Доверчивое и простое зло. Понятный, как пустой желудок крокодила. Он отступил еще на шаг, он хотел видеть обоих людей перед собой. Он размышлял. - Но одного, пожалуй, хватит. Что думаешь? - так мягко и сладко, словно говорит с самой душой. Изломанный человек на секунду прикрыл глаза. Пусть говорит еще. - Один из вас никуда не пойдет. А второго хватит. Кого бы взять? Стоут облизал губы. Вот и все. Но это не его вина. Если бы он успел забрать машину и уехать, если бы тварь его не поймала, твари бы пришлось оставлять в живых Кайта. Но теперь он слишком слаб и выбор слишком очевиден. Как же хорошо, что он не произнес ни слова за все это время. “Что бы тебе ни было в этой твоей идее, Кайт, оно не выгорело. Мы оба проиграли. И я теперь постараюсь, чтобы проиграли не вдвоем, а втроем” Детеныш сгрудился, подбираясь поверх слабого товарища, тот смотрел в потолок потухшим взглядом. Понимает ли, что происходит? - Один из вас получит отсрочку. Другого придется съесть. Один будет грелкой, другой - провиантом. Один выйдет в зимнюю ночь, другого я сожру по кусочкам. Один будет смотреть, как медленно и по капле умирает второй. Оно сделало паузу. Ты бил его, Кайт. Ты сводил с ним одному тебе известные счеты. Ты резал его и обливал. Теперь у веталы есть все причины сделать с тобой ровно так, как шипит своим холодным вараньим языком.