Голодный

- Один из вас получит отсрочку, - говорит оно. - Другого придется съесть, - уточняет. - Один будет грелкой, другой - провиантом. - Поясняет на случай, если вышло непонятно. - Один выйдет в зимнюю ночь, другого я сожру по кусочкам. Один будет смотреть, как медленно умирает второй. Легкой смерти оно не подарит. Это же очевидно. Смотрит. Мертвая тьма из-за окна смотрит, и оно смотрит. Тетка его злая, и нечистый племянник ее. Темные глаза блестят, не мигают, как не мигает черный холод из-за стекла. Таких предки, ютившиеся в очагах в долгие зимние ночи, держали за порогом, как держали мороз. Увешивали дома хвойными ветками, выкладывали окна дубовой корой, вязали старую солому… Оставить пляшущую ночную жуть подъедать тех, кого ночь застала снаружи. Снаружи их время, их злая бабка-смерть поет вьюжным голосом. Внутри же живых не тронь. Мурьеш в лесу не отвечена, русалки с дорог изгнаны, фараонки утоплены, упыри закусили камень. Чистое место. В чистом месте таким падальщикам делать нечего. Какой же глупостью изначально было тащить его в дом. Кто же насильно свяжет, притащит и запрет такую штуку, где сам ночует. Какие же пустые просранные мозги у тех, кто за свои деньги собирают их по домам… Но если вывести это из дома в лес, если выйти с ним в земли его злой нечистой зимы-бабки, может, там и получится его свалить и оставить так же, как оно свалило двух человек в доме. Так горячечные мысли выклевывали воспаленный мозг, пока один человек ждал конца второго человека. Если он соберется с силами, у него будет шанс. Чем мертвяк старше, тем страшнее, тем сильнее. Этот молодой совсем. А тот мертвяк, что в кресле, тот и вообще не в счет… Были бы люди умнее, завалили бы его, как молодого оленя за мягкие рога. Мертвяк молодой, но молодого человека все равно сильнее. Когда доедят, надо будет идти, надо будет собраться. Тварь молодая, глупая. Как маленький упыренок в сказках. И тогда оно продолжает, повелительно разрезая голосом медленно застывающий воздух: - Эй, большая птица. Ведьма. Смотри на меня. Ты пойдешь с нами. Дойдешь. С моей помощью. Сначала Стоут не понял, что услышал. Умом не понял, но ощутил, что сердце болезненно сдавливает и подкатывает к самому корню языка. Второй мертвец невидимо и довольно смеялся с кресла. Стоут задохнулся эмоцией, которую еще сам не успел осознать. Заглатывает воздух, почти кусает зубами. А друг его открывает глаза. Что в них? Сказать невозможно. Может, пустая усталость? Стоут не хотел, чтобы там было облегчение. Он боялся увидеть, что там облегчение. Жить хотелось. Первой вспышкой во все еще не осознающем значения фраз мозгу пронеслось слово “ребенок”. И следом идея: “выбор делает ребенок”. Как кролик, насаживаемый на вертел заживо, Стоут задыхается, силясь и силясь вдавить в себя смысл услышанного. Лицо варана плавится сладостью удовольствия. Он снова может получать наслаждение процессом. Выбор делает ребенок. Но если выбор будет делать взрослый, он будет другим. Предплечье загорелось, как свежая рана, на которую плеснули спиртом. Рана, которую и не нужно было никогда заливать спиртовым раствором, которая заживала медленно, но которая была стерильна по самой сути своего нанесения. Стоут поднимает руку с изувеченными пальцами и кричит от того, как качнулся полуотрезанный палец. Рукав засучить нечего было и мечтать. - Нет! Я тебе все дал! Он не дал ничего! Помнишь?! Я дал тебе! Хтоническая ящерица останавливается на половине своего ленивого приближающегося шага. Удивление, смешанное с оскорблением. Но… все ведь верно. - Как скажешь. Скотина, - это слово почти нежное, совсем не оскорбление. У него совсем другое значение, от которого перехватывает дыхание. Дыхание замерзло под кадыком так, что можно и задохнуться. Послушал. Послушался. Смерть отползла на шаг, разворачиваясь. - Он прав, - сказала смерть. Мальчишка подобрался на теплом воспаленном теле, как молодой кот. - Что сказать, он прав. Так вышло, все правда. Не хотелось быть мстительным, а что ж теперь мне делать? Вставай. Так человек может развернуть смерть спиной кровью. Мальчишка лишь туже подобрался. Помнит, сука. Помнит, кто бить не давал, помнит, кто кормил. Как щенок преданный, сидит на туше, отстаивает свое. Но следующие две вечности превратились в медленный ад. Зверь согнал детеныша с добычи и приступил к мрачной трапезе. Но худшее случилось в самом начале. Когда старый друг посмотрел на него в упор, глаза в фокусе, собранные в две болезненно блестящие щели вопроса и понимания. Осознания. Сознания. Но он не произнес ни слова. Отожрала ли темнота ему язык, отняла ли она речь? Стоут не узнает. Он лишь успел испытать смесь облегчения и горловой судороги, прежде чем закрыть глаза и отвернуться. Не было сомнений, что темнота останется при своем новом решении. Значит, надо собраться с силами прежде, чем оно заставит идти в снег. Человек уязвим в снегу. Если он не сможет идти со своей сломанной ногой, оно утопит его в снегу, мелкая прыткая касатка. Ему помогут идти, тварь хочет сохранить детеныша. Ему обязательно помогут. Но он должен быть в состоянии помощь эту принять. Тогда ему смерть даст еще шанс на выживание. Крик слабый, смазанный, неубедительный. Да он уже и не живой в полном смысле этого слова. И не нужен был ему этот шанс. Шанс нужен еще живым. Такими убеждениями Стоут гнал себя за край сознания, чтобы переждать в темноте происходящее. Тишина с темнотой не пришла, но с ней пришел полубред, полный тяжелых видений, горящий пузырями пульсирующей горячей боли. Когда стоны были смыты влажными звуками и хрустом, стало легче. Может быть, Кайт умер от болевого шока быстрее, чем твари хотелось бы. Может, он уже и не соображал ничего. Да… Он не мог ведь понимать, что происходит. Он все равно бы не дошел, и он явно не понял, что у него был шанс остаться в живых, и что это был Стоут, кто этот шанс у него отобрал. Что Стоут врал, что давал свою кровь, что делился мясом, что предплечье не заживало от плохо сходящихся ран из аккуратной подковы челюстей. Он бы все равно не смог бы воспользоваться этим шансом. Все ведь правильно. Теплое и костлявое медленно и почти робко свернулось под боком. Сквозь тенета сна Стоут вяло успел подумать о том, что теперь в его задачу войдет обогрев юркой глисты, чтобы успеть воспользоваться подаренной отсрочкой. “Стоут, блядь, ну пообещай мне, что если однажды найдешь меня со вспоротым горлом, то не будешь до конца дней думать о том, что я так неудачно побрился.” Нет, не буду думать. “Скажи, что ты пойдешь и расшибешь голову гаденышу, если еще будет возможность.” Надеюсь, будет. “Ты мудак? Нет, не отвечай, я передумал знать ответ.” Темнота начала заливать уши, холод принялся кусать за внутренности - и человек понял, что совсем исчезает из реальности. В его воспаленном разуме ребенок раздраженно вздыхал под боком: - Не хочу, чтобы это был ты. Правильно не хочешь, глиста.