Голодный

За идею - пять; за реализацию - троечка. На каждый такт приходится дергать головой, чтобы не биться виском о холодную стенку. Если конструкция предназначалась для кого-то другого, то еще ничего; если камень резали специально по мерке… Хуевых вы приглашаете инженеров. Плотников. Часовщиков? Он заглядывает вниз, на мелькающее под головой донце, раздумывает, не хочет ли соскочить на него. Почти отпускает ногами стержень, но в самый последний момент перехватывает коленями основание линзы. Ему нравится думать о себе как о летучей мыши, готовой сорваться с потолка пещеры. Но похож он на исполинскую каплю. Чем больше отпускал он ноги с линзы, тем ниже склонялась капля к полу, сбиваемая неостановимым движением исполинского часового маятника. До дна близко - метра полтора. Достаточно, чтобы свесить вниз и болтать руками. Было бы веселее. Но если отпустить их от груди - будут биться о мраморные стенки так же, как о них бьется голова. Ширина пространства не рассчитана на его рост и еще менее рассчитана на его рост с вытянутыми руками. Поэтому он болтается, скрестив на груди верхние конечности и держась за стержень маятника нижними. Время от времени он чуть соскальзывает пониже, размышляя, не пора ли капнуть. За стеклом пасутся куски мяса. Теплые, сочные, заебавшие. Слоняются, как попарные косули. Затекают в зал, вытекают из него. Те же, что были раньше, давно, или другие? Все может быть. Иногда они повторяются. Но это здесь. Повторялись ли они с теми, кто был там? Тогда он не наблюдал. Здесь он считал их от скуки, там скучно не было. Поэтому и не считал. Но здесь скучать приятнее, чем развлекаться там. Может, однажды его вернут, но пока здесь неплохо. Он, наконец, капает вниз. Стекает на донце своего замысловатого вольера, сплющивается вдоль каменной плиты, как превратившись в одну большую органическую лужу. Мрамор. Лучший камень. Он смотрит вверх, припадая на все четыре конечности, как готовое к игре животное. Боковые стенки неровные. Если выждать, можно проскочить между тактами маятника вверх до самой крышки. До потолка. Верха. В любом случае: верх по стене, по крышке - и спуститься по второй стенке. Это развлекательно. Так можно бегать вертикальными кругами какое-то время. Иногда мясу по ту сторону стекла это нравится, но тогда это не нравится ему; поэтому иногда он назло ждет, пока зал опустеет через пару часов, свет потушат, оставят ему слабую подсветку - и тогда можно начинать нарезать круги. Большую часть времени зал пуст - и круги можно нарезать. Если не лень. Иногда лень. Как помесь паука и лисицы, он всползает вверх по стенке, минуя замахнувшуюся на его спину линзу. Исполинский немигающий геккон. Он ползет вверх по потолку, бросает в зал быстрый взгляд. Вон он, сука, стоит. Владелец. Хозяин. Сочные ли у тебя легкие, человек, или выкурил уже все? Быстро, почти тараканьей походкой он спускается на дно по второй стенке вверх ногами. Не останавливается, заходит сразу на второй круг - и принимается за свою беличью работу в прямоугольном не вращающемся колесе. Как угорь, вверх и вниз, по кругу, плавно и без осечки, прижимаясь к стенкам чуть площе там, где маятник угрожал врезаться в позвоночник. Зрители. Все четверо, все, кто есть. Он замирает в верхней точке, глядя раздраженным пауком на собравшийся вокруг рацион в невскрытых упаковках. Рацион моргает на веталу тупыми коровьими глазами; ветала начинает свое медленное стекание вниз по стержню. Добегает ночью, значит. Дальше будет скучная фаза, расходимся. Не то чтобы он всегда останавливался из-за наблюдателей. Но конкретно сегодня, например, ему не понравилось присутствие чего-то неприятно-молодого, лет так примерно несовершеннолетних. И в присутствии молодняка ветала отныне заботится о том, чтобы не вызывать ни интереса, ни иллюзии дружелюбия. Но вообще, если честно, он знает, что не тронут. Дом, очевидно, живет по правилам, и нарушаются они только когда сменяются правилами новыми. Редко. И в новые правила входит изоляция, а не контактный зоопарк. Ветала решила, что если кто-то из них додумается вдруг открыть его узкий и высокий загон, живых он оставлять больше не будет. Особенно молодняк. И если руку сунут - живьем не отпустит. Владелец умен, он наверняка и сам об этом заботится, он знает историю своей хищной мурены. Ветала несчастливую свою репутацию знает и намеревается поддерживать. Чем репутация чернее, тем меньше будут просить. Этот хозяин не просит совсем ничего - и пусть так остается и дальше. Вид человеческого молодняка в одном с собой здании вызывает только самые неприятные вяжущие на корне языка чувства. Второго раза он уже не даст. Туда-сюда, туда-сюда; тик-так, тик-так. По тому, сколько раз приходится дергать головой, можно считать секунды, часы и минуты. Так он знает, когда гостям будет пора расходиться. Сейчас, например, оставалось около пятисот пятидесяти тактов. Интересно, наверху есть циферблат? Он никогда не видел. Не было шанса. Ну что смотрите, пакетики с красным соусом? Иногда они не смотрят, иногда смотрят. Интересно, знают ли, на кого? Могут ведь считать его и акробатом на зарплате. Как знать. Беспокойными они не кажутся. Тик-так, тик-так. Хозяева знают историю того, кого покупают. У них есть файлы. У молчаливой веталы в маятнике репутация черная. Это она знает. Хотя, может, и не чернее, чем у прочих. Кто бы дал статистику, кто бы ее вел. Туда-сюда, туда-сюда. Знает ли, например, это коровье семейство внизу о черной репутации? А неделю назад жирненький такой заходил, этот знал? По пустым румяным лицам сказать сложно. Но по стеклу не барабанят - молодцы. Особенно это относится, конечно, к молодняку. Вот сколько ему лет? Если дверцу откроют, он их сожрет. Если к нему кто-то зайдет и попытается погладить - сожрет. Наказание за убийство - мучение, но не смерть. У веталы было много времени на то, чтобы подумать об этом и осмыслить как следует. Тик-так. Тик-так. Сколько же он стоит, если его так боятся потерять? Сколько стоит создание, цене которого можно простить смерть своего собственного потомства? Иногда он пытался посчитать, но выходило, что основная стоимость заключалась не в фактических издержках, а в трудностях добычи его живьем - а этого оценить он уже никак не мог. Но лестно. Приятно, когда тебя ценят. Вот сколько стоят люди, которых ему отдают? Сколько они платят за живой корм из себя? Чем больше на него тратится людей, тем он дороже? Или ему будет положено умереть прежде, чем стоимость живого корма сравняется с покупкой живой веталы? Как работает эта экономика? Туда-сюда. Туда-сюда. Летучая мышь на своде пещеры, исполинская холодная капля в коробке. Тело мотается туда-сюда, голова ритмично отшатывается от стен, чтобы не биться виском. Кто бы ни придумывал этот вольер, за идею пять, за реализацию - троечка. Осталось еще порядка четырехсот восьмидесяти тактов, прежде чем он побегает в покое.