Голодный

Теплое и поломанное живое создание приносило свои жертвы регулярно, не пропуская возможностей. Шэви’хэр не ставил под сомнение его старание и искренность. Оно льнуло к пальцам и засыпало тревожным беспокойным сном почти у ног, плавилось от ледяного дыхания, как может плавиться в жидкость только мягкое газообразие чужой души. С каждой принесенной жертвой, оно говорило все меньше, руки все меньше дрожали, глаза все реже и реже отрывались от пола. Плавно и изящно оно сползало на свои теплые колени, но - не отпускало. “Хотя это было бы так просто,” - размышлял шэви’хэр. - “Чего ему недостает?” Он смотрел на человека, довольный и сытый. “Чего же ему не хватает?” Человек может бояться, что его оставят. Может, в этом и дело? Тягучим, как деготь, взглядом шэви’хэр гладит свою ненавистную цепь, переливающуюся грязью в электрическом свете. Двенадцать жертвоприношений. Этого достаточно, чтобы на коленях, не поднимая глаз, человек ползал по ледяному полу собирая задрапированные красным кости. “Тошнит ли его?” - думал шэви’хэр, отвлекаясь от цепи. Тяжелый и теплый, как сытый удав. Нет, не тошнит. Потребовалось меньше двенадцати раз, чтобы кровь на руках казалась не солонее земляной грязи. Двенадцать. Апостольское число. Люди любят числа; они любят один, два, три, пять, семь, десять и двенадцать. И они не любят тринадцать. В других местах, говорят, они любят восемь и не любят четыре. “Но если он не любит число тринадцать,” - размышляет шэви’хэр, - “значит ли это, что эта жертва была последней?” - Так думать неприятно. Человек уходит молча, не давая поводов склоняться ни к одному, ни к другому. Шэви’хэр укладывает на пол тяжелую голову, упираясь щекой в колючий мелкий камень. Однажды он скажет человеку вымести его весь нахуй, если он так и не перекусит цепочку. Чего же боится молодой шель’тур? Какого обещания ему недостает, чтобы решиться на последний шажок? Он ловит падающие сверху шаги, опускает морду в звуки мнущегося под робким птичьим весом мягкого снега. Белый и пушистый, он скрипит и жалуется о преступлениях человека против человека. “Зима проглотит его грех” - сыто думает шэви’хэр, не особо даже понимая, что именно он вкладывает в эту фразу. Что-то абстрактное, что-то обесценивающее. Зима закроет кровавые кости меховым подолом и оставит далеким весенним зверям решать, как быть с преступлением. Шэви’хэр мягко тянет ошейник, ласково сминая свою кожу. Двенадцать, с двенадцатью уже можно вылезать из тяжелого обруча. И зима слижет его следы колючим языком так же просто, как она хоронит жертвенные кости. “Пусть снимет сам” - думает он в ответ на дружественный морозный вой. Могло показаться, что вьюга звала его. Как хапэт’хэр - далекая и чужая - она визжит и скребет бетонные стены, чтобы выпустить запертого троюродного братца. Воет во всю свою живую теплую глотку и зовет на выход. Мертвая и холодная хапэт’хэр. Под ее крики рассыпается мысль убрать камни, костенеет желание бежать. Двенадцать. У тебя есть силы. Двенадцать. Ты сможешь выбраться, ты сможешь уйти. “Погоди. Они вернутся еще через два дня” - уговаривал ее молодой шэви’хэр. - “Если он снимет с меня железо к тому времени - я заберу его. Я дам ему время” Двенадцать - это много. Уходи. Особенно жестокий порыв бьется о мертвую иссохшую стену. Покорную и безмолвную. Вьюга взвыла особенно отчаянно - и зарычала. Сначала тихо и далеко, зимний ветер зарычал работой железа по дороге. Рано. Нехорошо. Шаги. Звон предметов и железа. Шаги по бетону. Он один? Шаги по снегу. Скрежет дверных петель. Шаги… Бедный человек не мог успеть спрятать кости, это невозможно. Зима, ты была права, мудрая седая женщина. И с первыми звуками борьбы шэви’хэр хватается за собственное горло. Страх смерти гонит быстрее тоски по воле. Одним рывком он раскрывает кожу, он разламывает кольца трахеи, как слипшиеся витки пружины, он чувствует, как теплая дымящаяся кровь устремляется в легкие. Ее вкус - лучший вкус в мире - обволакивает язык чужой солью, чужой сладостью. Шэви’хэр хватается за стальной обруч и рвет его, призывая на помощь собственного тюремщика. Мышцы, вены, связки поддаются. Тянут через все тело, туманят голову болью; но он рвет и рвет, раскрывая и их, как непокорную сырую рыбу. Пока наконец твердое не находит твердое. Позвоночник. Это больно и он плачет. И дает себе время, отпускает волосы, давая голове упасть на свое родное место - кольцо трахеи к кольцу, лоскут мышцы к лоскуту. Они смыкаются вокруг металлической полоски. Если бы теперь его кто-нибудь мог видеть… Как же он похож на рыбу с торчащим из жабры крюком. Как тихо, как слепяще больно - и только звуки борьбы и проклятья вдалеке подгоняют продолжать. Сломать и позвоночник следом - последнее, что отделяет от свободы. Крепчайший стержень тела, застревающий во всех узких местах жизни. И он свободен. Дверь заперта, но прямо над головой призывно зияет узкое окошко вентиляции. Кровь медленно сохнет на шее, превращаясь в новый ошейник. Осталось только выползти в лаз. И шэви’хэр набирает сквозь оскорбленную и больную трахею в грудь воздуха, он хватает, обнимает сам себя за грудь - и сдавливает. Мощно и уверенно, лопая легкие и ломая ребра, пуская порции кровавой каши вверх, пока она не начинает течь на пол. Он рвет себя поочередно за плечи - и они слетают с суставов, они рвут сухожилия и остаются болтаться внутри кожаного мешка. Теперь он пролезет. Кровавый мясной червь. Призывная нора над головой теперь подходит ему под размер так же естественно, как лисья нора подходит для лисы. Двенадцать - это достаточно. И еще останется. Дымящееся паром смятое нечто всползает вверх по скважине, как змея пробирается вверх по трубке. Оно выпадает на мягкий пушистый снег, оставляя по себе теплый влажный узор. Шэви’хэр свободен, но он уже знает про выстрел. И у него мало надежды на то, что его бедный, глупый, слабый человек мог бы выйти из схватки победителем. И все-таки - надо пойти проверить. Потому что помимо всего прочего, он слышал, что человек вернулся один. А что такое один человек против двенадцати жертв?