Голодный

1 - Ну что за голодная забастовка? - мужчина спрашивал медленно, как будто выжевывая слова из воздуха. Лицо по ту сторону решетки казалось настолько внимательным, как будто вот-вот собиралось отвечать. И не отвечало. Просто всасывало из воздуха вопросы с прилежанием первого ученика. И с таким же деликатным вниманием это лицо принимало все последующие советы: - Прекращай. Ешь. Заканчивай голодовку. “Эти слова даются человеку тяжело” - прилежно отмечала запертая ждущая ветала. А если слова даются непросто, значит, есть чего подождать, люди иногда ломаются под собственным весом. Пусть молодая, но что-то она знала. Тяжело ведь спрашивать нечестивое умертвие, почему оно не принимает кровавую жертву, правда? - В чем дело? Что не устраивает? Где плохо? - Чуть не сорвалось следующее “что болит”. Это дополнение кристаллизуется в воздухе настолько осязаемо, что произносить его не обязательно. Язык привык быть отцовским языком; язык не знает, к кому обращается. И тем не менее, лицо не отвечает ничего. Если смотреть на человека достаточно долго - он, может, поймет, что случилось. *** - Голодает, как змея в линьке, - задумчиво изрек человек с сединой в другой день. Теперь он привел с собой друга. Ветала помнила этого человека, не зная по имени. У него знакомый голос, знакомое лицо. Запах не знакомый: новый одеколон, новый освежитель в салоне, новое средство на одежде. Ветала не знала имени человека, но знала, что у него где-то была жена. Они давно не виделись, почти два года. Этот человек приходил, чтобы посмотреть на него здесь же, в этой самой камере, забившегося, зажатого в гробоподобную лакуну стены. - Голодает, как змея, а смотрит, как лиса из норы, - говорит знакомый человек, жуя губы. - Не знаю, что тебе сказать. Обычно едят. - Стресс? Знакомый человек присел на колено перед решеткой, и на минуту показалось, что догадался. А на другую минуту уже казалось, что сейчас примется стучать по решетке, как ребенок. - Он не зол на твое присутствие, - объясняет хозяин дома. - Спроси его, если хочешь, но он не ответит. 2 “Подай сестре воды, эр-га. Зачем сестру мучаешь?” - так отвечала ветала хозяину на его вопросы. Чужому она закономерно и не стала бы отвечать вовсе. Создание не открывало рта при чужом и даже - человек не мог не заметить - аккуратно прятало руки. Пальцы. “Думаешь, он имеет власть снова тебя венчать? Боишься этого?” Полезный был бы из этого рычаг. Нельзя. “Сестру” хозяин дома не мучил; молча соглашался и приносил воды. Протягивал ее в бутылке сквозь прутья, ощущал, как холодные паучьи пальцы медленно накрывают его теплую ладонь. Почти ласково, как усики насекомого, нежно. Зачем-то он выпрашивал ей воды каждый день. Несчастной безымянной женщине. Это делало ситуацию только хуже, человек не ожидал, чтобы они жили долго. Он вообще предпочитал не думать о них, как о людях. Они появляются в его доме раз в несколько месяцев, обезвоженные, дурные от препаратов, напуганные, безумные. Их оставляют в клетке с бутылкой воды. Их извлекают из клетки в виде костной массы. Иногда полной, иногда - нет, иногда - даже вовсе не извлекают. Они не оставляют после себя ничего, кроме легкого белого с красным камня. Не оставляют даже дерьма, потому что их отдают голодными и пустыми. Эта жила дольше; уже слишком долго, чтобы быть ничем и чтобы ничего после себя не оставить. Как минимум, она уже оставила новую обострившуюся бессонницу, трясущиеся руки и суицидальные мысли. Тебя несколько месяцев не кормили, ты же голодный. Что же не так? Тартар забит, некуда дальше отправлять людей из бездонной твоей глотки. Ветала решила о новой еде заботиться. Решила просить ей пить. Выпрашивать миску каши. Хуже всего было, когда просила вывести в туалет - потому что тогда человеку приходилось оставаться с ней один на один, пока он вел ее, такого же человека из костей и мяса. Но ветала просила; нежным, ласковым голосом. Таким же нежным и трепетным, как паучьи пальцы, забирающие воду из рук. *** “Может, он что-то чувствует. Может, он что-то знает. Животные в стрессе не едят. Может, он в стрессе?” Иногда человек возвращался, чтобы почитать ему вслух, надеясь успокоить, привести в чувство - устранить тот недостаток доверия, который мог мешать ветале есть. Кажется, когда-то давно, почти два года назад, это помогло им найти общий язык. Когда-то он читал ветале - и ветала пожалела обоих его сыновей. Может, если читать снова, он перестанет жалеть эту женщину. Человек хотел верить в это. *** - Ешь. Бога ради, ешь. Не потому что человеческому сердцу было жаль женщину - ее жаль не было. Она вызывала тянущую боль на стыке горла и нижней челюсти, но не жалость. Дело всего лишь в том, что поесть было необходимо. Он уже приготовил сына, уже поговорил с младшим. Спустя почти два года перехода всех мыслимых границ, Ясон самим своим поведением уверил отца в том, что пора идти дальше. Уж большего смирения ожидать от выскочившего из-под юбки Тривии хищного дитяти ожидать невозможно. Каких еще доказательств можно желать? И теперь какой-то неведомый безликий Лоймос ухватил его ценнейшую тишайшую и послушнейшую тварь за самое ее горло. И тварь свернулась в своей клетке мирно и молча, ухаживая и ухаживая за худой женщиной с жидкими волосами и водянистыми глазами, с проступающим сутулым позвоночником. Какую власть ты над ним имеешь, ведьма? “Неужели я его сломал?” *** “Убить нельзя,” - подумал человек, подавая в очередной раз воду, ощущая ласковое паучье поглаживание по пальцам. И испугался собственной мысли. Но все-таки продолжил: - “Ему обязательно нужно поесть живое, не мертвое. Бога ради, ешь”. Он посмотрел на ведьму в углу. Спрашивать у нее, почему она еще жива, неуместно. Вопрос умер на губах до того, как повис в воздухе. Она сидела на полу в дальнем углу. Всегда сидела, всегда в дальних углах, всегда спиной. И почти всегда скребла стену старой костью, оставленной в одно из прошлых жертвоприношений. Человек не мог видеть, что ведьма резала на стене костяным скребком. Слишком мелкий рисунок, слишком медленно поддавалась ей стена. Что будет, когда она закончит? “Можно отрезать ей руки,” - и человек побледнел от мысли. Испуганная жестокая мысль. Это не его мысль, он всего лишь испугался, что случится, когда ведьма дорисует узор. Сегодня он не отдавал миску каши чуть дольше, чуть дольше ощущал ласковые паучьи пальцы поверх своих, чуть дольше не отпускал. “Деликатный,” - подумал человек отстраненно, не отдавая. - “Даже не тянет. Ждет”. Когда отпустил, создание поставило еду к стене и быстро обернулось на сутулую спину зловещей ведьмы. Как будто проверил, что та все занята своей работой. Что же будет, когда работа завершится? - Вернись за сестрой через три часа, эр-га. - Достает словами из хозяина согласие так же деликатно, как забирал пальцами еду. “Сестра” и не оборачивается. Никогда не оборачивается, когда он просит за нее. Она как будто их и не слышит. Не смотрит, не поворачивается, не показывает лица. Но не потому что глухая, нет. Когда ей говоришь выходить, она выходит; поворачивает, когда говорят, где. Никогда не поднимая головы, завешивая лицо тяжелыми сальными волосами; не торопясь, она слушается указаний хозяина дома и идет, куда скажут. И возвращается за решетку, когда нужда справлена. Но есть в этом послушании что-то надменное. Как послушание хозяина, когда ему прислуга объявляет о том, что ванна ждет. Жалкая и облезлая, плохо пахнущая, как вымытая из канализации крыса. И такая надменная в своем ничтожестве. Не слишком ли он ее демонизирует? Ручная ветала смотрела хозяину в лицо преданно и выжидающе. Как собака, не способная объяснить, что у нее разболелся живот.