Голодный

- …И было оно подобно царству черной ночи: лишь кое-где мерцали огоньки догоравших погребальных костров, повсюду валялись расхищенные шакалами куски мяса, похожие на остатки жертвоприношений, и раздавались хлопки ладоней ветал, мчавшихся в ужасной пляске. Он и не пытается отпроситься наружу; он слушает, откинувшись на стену. Некомпактно разложенное недышащее тело в погребе своего нового дома. Человек читает вслух выдержки, пока тело слушателя лежит тихо, не подавая признаков вовлечения. Ветала решила: “Ничего, не худшее”, - и с тех пор слушала, не выдавая ни жизни, ни интереса, пока хозяин не сдастся, уходя, но не бросая своего питомца дольше, чем нужно, чтобы найти очередную выдержку. - Громко крикнул Ашокадатта: «Кто просил у повелителя воды?» И откуда-то донесся до него ответ: «Это я». Пошел он на голос к ближайшему костру и увидел там какого-то человека, посаженного на кол, а у подножия кола — женщину необычайной красоты, совершенную телом и украшенную драгоценностями, подобную последней ночи темной половины месяца, которая готова взойти на погребальный костер, ибо лунный серп, ее повелитель, исчез с небес. «Кто ты, женщина, и почему льешь здесь слезы?» — обратился к ней Ашокадатта, и она отвечала ему… Зато эр’га больше никого не приводит сюда. В хорошем и дурном смысле сразу; но в первую очередь - в хорошем. Не приводит знакомого человека без имени, которого нельзя забрать, но который что-то знал о том, что видит. Однако хозяин не приводит и новой жертвы на место тощей дам’тур. Фарфоровые глаза двигаются в ее сторону, пока мужчина с чуть сильнее проросшей сединой занят текстом. Тощая. Но проблема, конечно, не в этом, хоть и есть, конечно, хочется тоже. - «Я — жена этого несчастного, посаженного на кол, и сижу я здесь для того, чтобы взойти вслед за ним на погребальный костер. Вот уже третий день, как я жду здесь, когда мой супруг расстанется с жизнью. Все время просит он воды и принесла я ему, но не могу, друг, достать до его лица!» Сказал ей на это мужественный Ашокадатта: «Послал царь меня за водой, и вот принес я ее. Стань мне на спину и поднеси воду к его рту. Ведь одно только прикосновение к чужому мужчине не осквернит женщину, если она в беде». Согласилась она на это, взяла воду и, после того как Ашокадатта согнулся у основания кола, стала обеими ногами ему на спину. Как наказанный ребенок, не лишенный родительской заботы, слушает под домашним арестом милосердные сказки на ночь и мечтает о дозволении сожрать сладкое. Утонуть в красном вишневом сиропе, вытянуть из теплого свежего теста волокна пишмание. Была бы только не дам’тур. - Вдруг почувствовал Ашокадатта, как на его спину и на землю падают капли крови, и когда он поднял глаза, то увидел, что женщина отрезает ножом у несчастного, посаженного на кол, куски мяса и пожирает их. Человек сдастся… Люди в конце концов сдаются, если у них есть достаточно на то времени. Сколько он пересидел, переломал упругих шей? Одна принадлежала маленькой птице, вторая - большой и страшной птице; он сломал шею, прежде всего, человеку, которого звали его именем. Он не может поймать только то, что мельтешит и не дает времени. А уж во времени ветале отказа от этого человека быть не может. За это ветала укладывалась к решетке так близко, что при желании можно было бы даже погладить. Но этот не станет гладить - и это еще одна причина, почему получается ложиться настолько близко. Пленник мягко чешет взглядом прутья и гладит им сосредоточенного человека за ними. Ласково и нежно. Он не ненавидит прутья, они не для него здесь и знают это. Они для тех, кого приводят, а веталу дожидается за их пределами ее просторный дом, ограниченный частотой креплений и длиной цепи. Ветале дадут все время мира, его не будет только у тощей дам’тур. - …Поняв, что это не женщина, а оборотень, в гневе свалил он ее на землю и, пытаясь поймать, схватил за ногу, украшенную звенящими браслетами. Она же с силой выдернула ногу и с помощью своей магии мгновенно взвилась в небо и исчезла, как будто ее и не было. А у Ашокадатты в руках остался браслет, усыпанный камнями, сорванный с ее ноги. Смотрел он на него и вспоминал, какой прекрасной она показалась сначала и какой отвратительной оказалась в конце. Это что, многозначительная пауза? Или выдержка на сегодня окончилась? Человек не задает вопросов, человек не просит комментировать. Человек зачитывает старость старости, очевидно гордо именуя обе древностями - и тем доволен. И в конце перформанса, когда человек уходил, его провожали голодные задумчивые глаза. Времени, конечно, много. Но кушать тоже очень хочется. *** Иначе камера звучала, когда по ту сторону никто не стоял. - … И тогда, конечно же, ему надо, чтобы было кого посреди ночи погладить и вхуячить локтем по лицу сослепу. Ради этого ж и затевали, что ли? Потому что некуда было сунуть так, чтобы адреналинчик взыграл? Но вроде как, не одобряется. В целом, меня устраивает, что не одобряется; хуже было бы, если бы одобрялось. Тогда это было бы моим развлечением нон-стоп, я так чувствую. Эй, ты слушаешь? - Да. Она продолжала резать костью на податливом бетоне. Сегодня он сказал ей вырезать рыбок. - Вот так слушай. Нет, могло ведь быть хуже. Разумеется. Я и видел хуже. Ты ничего с ними не сделаешь, блядский конвейер не уговоришь. Я не знаю, что на другом конце. Думаю, мне тупо повезло. Ты не забиваешь кому-то гвозди в челюсть для того, чтобы сказки читать. Перед прошлым сном это были звездочки. Человеку положено работать, человеку положено мало спать. Безопасный, мягкий, податливый человек. Такой безопасный, что рядом можно даже закрыть глаза, отвернуться и закрыть уши. - … Жрешь, что дают. Я не жалуюсь - спасибо, что дают. “Она тощая, но она хорошая. Мясо будет нежным. За это спасибо. Но нехорошо же…” - …Когда пошел четвертый день, я думал уже, это финал. Но, честно, все еще держал их за идиотов. “Чистая, мало шрамов. Хорошая, значит, не за что было” - эта мысль жевалась с болью, как игла в пасти. Хорошая. - Если бы они еще неделю продолжили страдать этой херней, я б уже точно не выбрался. - Ветала прервала поток. Дам’тур остановилась, отложила костяное орудие. Окончание слов обычно знаменовало собой начало часов сна - ветала разрешала спать в тишине. И будила. И сажала за бесполезную работу. Человек должен быть уставшим, человек должен быть измотанным. Но не в этот раз. В этот раз ветала замолчала, потому что подумала о чем-то другом. - Продолжай, - плюнула она холодным кристалликом слова и снова углубилась в свою недобрую длинную мысль. “Вернуть бы ее, конечно”. Наверное, думу-зи будет ей рада, она захочет снова залезть на нее, сжать в пальцах теплую кожу, свернуться поверх горячего живота. Ей тяжело спится без своей дам’тур - это можно представить легко; она не признает новых - это тоже легко предугадать. Они такие: маленькие, привязчивые, доверчивые. Конечно, хорошо бы дам’тур вернуть. Но как ты убедишь в этом эр’га? Рано или поздно ломаются все шеи, если время есть. Время есть у веталы, но сколько его у дам’тур? “Нельзя, нехорошо же это будет” - и, тем не менее, ветала встала, собрала свои конечности, подняла тело. Бесшумно приблизилась, вставая за спиной кроткого ручного человека, провела тонким холодным пальцем поперек тонкой серой шеи, выступающей позвонками между волос, как рыба между сетей и тины. Такая шея тоже ломается легко. “Нет, нехорошо…” - таков был вывод. Но есть хотелось тоже.