Голодный

Напитанный теплой кровью мягкий палец гуляет по выемке ключичных костей. Это неплохое тепло и он к нему уже привык. Он знал, что он отбраконьеренное животное и так же ясно знал, что для отбраконьеренного животного устроился хорошо. Он не уставал рассказывать об этом дам’тур внизу, но здесь, на поверхности малой гостевой спальни, уже не имел порыва к изложению. Кончиками нервов он следил за тем, как упругий валик напитанного кровью мяса гладит выемку под горлом. Ползет вверх, ложится на кадык. Он давит на хрящ - и тот тонет в горле. Ветала задерживает положение, разрешая человеку удовольствие гладкого рельефа. Непонятно, зачем, но зачем-то оно ему нужно. Пускай, если нравится. Вторая рука укрывает всей ладонью под ухом. С нажимом большой палец щупает угол нижней челюсти, давит в мышцу. Первая рука покидает горло и проводит за другим ухом гребнем четырех пальцев. Вот и все - обе ладони оказались наполовину за головой. Если ветала, как выдра, легко и мягко нырнет вперед, - то все, что сможет сделать человек, это запоздало схватиться за волосы и попытаться отодрать от себя голодную пасть, которую он сейчас так вожделенно ощупывает. А жрать хочется. Но не будется. - Холодный и неприятный, - заключает младший хозяин. Пальцы оставляют круглые вмятины в рельефе мышц. Кожа мнется под его пальцами, как охлажденная птичья тушка. Ну хорошо. Как с этим помочь? Ветала выглаживает мускулатуру. Возвращает на место кадык. - Почему не ешь? - Хватает обеими руками за голову, трясет, как не так давно запретили трясти котов. - Да что тебе не так? Что за голодовка? Ясон изменился. Ветала это замечает очень хорошо. У губ медленно проступает жестокая складка, меж бровей собирается морщина. Он стал меняться с тех пор, как отец, почти два года назад, впервые заставил его принести жертву самостоятельно. Проучил. Проучил неплохо - не изменилось в поведении ничего. Но медленно-медленно по молодому господину начала с того дня расползаться трещина. Ветала заглядывает в глаза, двигаясь чуть ближе, едва заметно ведя подбородком снизу вверх. У него не так часто выдается случай посмотреть на младшего хозяина. Между серией из встреч может проходить до двух месяцев. Так что же? Тяжесть убийства почти двухлетней давности медленно догоняет? Или редких свиданий все-таки достаточно, чтобы шея медленно пошла прогибаться? Это важно узнать. Существо изучало его смышлеными блестящими глазами, не двигаясь. Им бы стоило видеться чаще. - Жри ты, блядь, другого не будет. Или пиши на бумажке, что хвораешь. - Дерет за волосы, как собаку - за ошейник. Кажется, пришел к выводу, что ветала ему досталась немая. - Переведем тебя, сука, на куриный бульон. Он стал резче, он перестал просить прощения за боль. Это сигнал и добрый, и дурной. Однажды он будет готов раскрыть ошейник. Или окажется в зоне досягаемости с неверным ключом. Чем раньше - тем лучше. Потому что однажды он окажется готов посмотреть на внутренности веталы. Чем позже, тем лучше. Вот бы им видеться чаще. *** Внизу, пока дам’тур спала, он тоже молчал. Несколько часов каждые сутки человеку нужно проводить без сознания по возможности в горизонтальном положении. Но не слишком много. В любой другой ситуации он бы не придавал значения временным интервалам, но даже если дам’тур выглядит чистой и без шрамов, если она была самой покладистой из всех на свете овечек, она существо человеческое. И в последнюю очередь хочется сейчас держать рядом человека трезвого ума и светлой памяти. Тем более здесь. Здесь у веталы задумана зона комфорта. Значит, три часа - и пусть поднимается. Чтобы хотелось спать, чтобы не думалось. Даже если на ней ни одного шрама, даже если она самая деликатная и преданная из всех деликатных и преданных, если ее вот прям ни разу ни за что не нашли повода даже стукнуть - пусть посидит приглушенная. Потому что жрать-то хочется, а от этого становится нервно. Склонив голову набок, он наблюдает за тем, как спит женщина. Плохо, поверхностно - но в это плохо и поверхностно она проваливается тут же, как он дает команду лечь и прекращает свой долгий и пронзительно-печальный рассказ о жизни. Это хороший вариант, это идеальный вариант. А пока она спит, появляется время на этические шахматы. К примеру, если она сама попросит свернуть себе шею - нужно ли будет ее послушать? Ветала механически двигает челюстью, представляя во рту металлический живой вкус. Это было бы приятно. Но стоит ли? Как правильно? Нет, жрать, конечно хочется. Ветала чуть приподнимается на носочках, разглядывая женщину с чуть другого угла. Женщина - это вообще хорошо. Была бы нин’га - сказал бы спасибо и уже сидел сытый. Неслышной походкой он проскальзывает вперед, склоняя голову на другой бок. Жрать хочется. Дам’тур… Нехорошо ведь. Он ложится на нее грудью; медленно опускается, как ящерица на нагретый камень. Хорошее тепло, приятное. Мягкое, каким после полуголодовки может быть только женское тело. Гостеприимно прогибается воздушный слой охранительного жирка. Хорошо. Ветала прикрывает глаза на минуту. Женщина проснулась под ним, но не шевельнулась. Сердце не колотится - он ощущает грудью полусонную пульсацию пробуждающегося от некачественного сна тела. Значит, понимает, что он делает; не боится. Дам’тур. Что же мне с тобой делать? Какие у меня с тобой шансы? Это хорошее тепло. Приятное. Насколько может, он уплощает грудную клетку, увеличивая площадь соприкосновения, но стараясь не слишком придавливать. Ей надо дышать. Да, приятное тепло. Но от него становится только голоднее. Ящерица отползла со своего теплого камня. Голодная и холодная. *** Ясон куснул пластилиновую кожу, смял тупыми зубами вязкую кивательную мышцу шеи. Отстранился с видом озадаченной брезгливости. Кажется, перестало вставать. Интересно, из-за текстуры? - Как свечу жевать. Та ну, блядь. Это может быть и эффектом совместного времени, в теории. Но это рано. - Что у тебя там во рту? Ах да, он подхватил орешек по дороге. С блюда на столике. Соленый такой, прикольный. Просто чтобы почувствовать во рту что-то, кроме собственного языка. Соленое это классно. С горелым привкусом дешевого масла. Играл с ним во рту, едва двигая длинным гибким языком. Поддевал подвижными зубами, чуть пробовал на твердость. Не сильно, не раскусывал. Боялся попасться на острую щепку чувствительными… как они их назвали? Серпентарными ямками. У людей есть, оказывается, для этого название. У него этого названия еще пару лет назад не было. Ветала не сопротивляется, приоткрывает рот, дает раздвинуть губы. Если сейчас куснуть, не жалея, можно получить что-то получше орешка. - Ну и что это? Смотрит в лицо младшего хозяина трепетно и почти учтиво. Совсем ведь не думает, что достаточно только один раз нырнуть - и останется только отчаянно хвататься за волосы. Нет. Но можно было бы. За раскрытыми губами вторичный клык деликатно кончиком придерживает фундук. Точная паучья хелицера. Круглый орешек делает попытку скатиться, зуб нервно и точно дергается. - Орех он ест, блядь. Несколько секунд человек обрабатывал свое открытие. Возможно, думал о том, стоит ли попытаться заставить жрать орехи. Это можно. Теплой упругой кожи это тебе, человек, не даст, как ты хочешь. Но можно. Орехи прикольные. Масло дешевое; а сами орехи прикольные. *** В самом начале, когда он увидел дам’тур, когда она отозвалась, ему показалось, что это пришел замечательнейшего качества бонус. Теперь же настигло и ударило по затылку понимание, что ничего больше давать не собираются. Жри, что дают. Он это понял. И жрать, конечно, хотелось… Они так же наказывают своих детей, он видел. Сначала ешь одно, потом, может, получишь другое… Если вывернуть голову, это даже мило. Ветала поднимает и опускает голову, осматривая бессознательное мягкое тело на полу своей обеденной камеры. Дам’тур… Конечно, можно было бы ее и “вскрыть”. Потихоньку. Будет легче - это точно. Консерва. Но если вскрыть - поймут, что съедобна. Тогда никого другого не дадут точно. А так… Пусть найдут себе какое-то удобоваримое, но категоричное объяснение. Пусть сами себе все объяснят, пусть сами решат, что другого выхода нет, пусть приведут кого-то нового. Но жрать-то хотелось. А еще хочется понять, почему же она не спит нормально. Ветала прислушивается к чужому телу. Сердце канареечное… Что-то мучается. Больно ей?