Голодный

– Иногда я думаю, – Ясон как всасывал каждый слог из воздуха. Видимо, думать, все-таки, сложновато. – Если выгнать ее на мороз и пустить тебя следом, – медленно, мечтательно, как молоко через клубничную трубочку; прокисшее такое молоко, – у тебя же вступят какие-то инстинкты. У тебя же там что-то всё равно есть же. Ты ведь бросишься за ней. Я прямо представляю. Такой лёгкий, маневренный. Уцепишься за горло ‐ и повалишь, как олениху. Я вот прямо вижу этот... снег в кровавых брызгах. Такой, почти жидкий. Ты стал жестоким, Ясон. Одно убийство или ломает в моменте, или зарывается глубоко под купол черепа. Оно всегда там, медленно выедает душу, как беззубая голодная собака. Много ли ты думаешь о своей жертве, Ясон? Много ли ты ее оправдываешь? “Или мы видимся достаточно часто? - смаргивает ветала. - Нам надо видеться чаще.” – Она сначала молчит, потому что бежит и ей не хватает воздуха, - продолжает человек. - Потом орёт. А потом только булькает… И ты бы ее дожрал. Но тебя ж потом назад будет не вернуть. “Жрать хочется. Это правда”. Волнами тактильного ощущения ветала впитывала пульсирующее тепло близкого живого тела. Картинку нарисовали красивую. Картинкой сыт не будешь. Человеческое тело. Сухое снаружи. Мокрое, если вскрыть. Молодая, соленая кровь. Зубы нервно щупают очередной вытащенный с блюдца фундук, дерут за него, как будто пробуя на прочность зазоры в жучьем хитине. Маленькие хелицеры во рту. Это не тот орган, которым рвут кости. Это деликатное устройство; как кончики пальцев. Оно помогает обходить артерии, чтобы жертва жила дольше. Оно помогает найти ткани в теле. Ими не раскрошить орех, но ими хорошо рвать кожу. Эту живую, дышащую кожу на расстоянии нескольких десятков сантиметров от голодного рта, обрамленного тонкими губами. Такая теплая дышащая пульсирующая молодая нежная кожа поверх молодого тела с напитанными кислородом мышечными тканями и трогательным здоровым жирком. Тело веталы расслабляется, растекается спиной вдоль горячей груди прислонившегося человека. За заборчиком ребер, как здоровая подвижная курица, курлыкает молодое сердце. Оно и не знает, с каким обожанием его слушают снаружи. Ветала моргает - и глаза ее увлажняются. Можно ли считать человека ручным, если он так спокойно сидит рядом и так трогательно прислоняется? Ветала трётся гребнем позвонков об эластичную кожу горячего живота, стекая ниже. Какое приятное тепло… Почти ласкается, как кошка. Смотрит снизу вверх мокро, почти ласково. Ты абсолютно прав. Топить в снегу весело. Так весело. Топить в простынях тоже весело. Мощный язык изгибается как змей, запертый в тёмной полости пасти. Он помнит, как по нему текло горячее и липкое. Тогда, на простынях. Чуть густеющее. Соленое. Но без привкуса дешевого масла. Как она хрипела и булькала, как тонущая зебра. А потом в груди стало больно, взрывающе больно, пробило легкие, разбились ребра, надломилась связь в межпозвоночных дисках. Было страшно вкусно и чудовищно больно. Это было начало конца, но он не сообразил сразу. Если бы он убил сразу, если бы он просто объел это тело и смылся… Ветала стекает лопатками на колени, ласково рассматривая над собой тупое в своей беспечности лицо. Клыки стесали с орешка весь вкус, оставив пресное ядро; теперь надо или глотать, или плевать. Веталы помнят вещи. Так хорошо помнят… Вкус последней свободной добычи он помнил дважды хорошо. Мокрая горячая ткань на ладонях. Он купался в тепле и во вкусе. Язык навязчиво вызывает память о покрывавшей его тягучей пленке. Ветала знает, что такая же пленка прячется за теплыми ребрами, гуляющими туда-сюда от мирных вздохов. Человеческие глаза смотрят на него сверху вниз. Это не глаза человека, которому уже за двадцать. Это глаза школьника, подружка которого впервые трется щекой о его ширинку. Пульсирующая жизненными соками рука кладет теплый палец под челюсть. Ведет по щекотной уязвимой складке между головой и горлом к мочке уха. Ветала почти мурлыкает, приподнимает подбородок. За ухом приятно. Но лучше всего - вдоль позвоночника. И об этом вспоминает цепочка нервов вдоль спины - как она гладила вдоль, последняя свободная жертва. Тогда это тоже была прелюдия к сексу. Топить за шею в подушках почти так же весело, как топить в простынях. Удушливое чувство, грубо переводящееся на человеческие ощущения как распирающая нежность, давит изнутри на холодное горло и, наконец, вырывается наружу словами: – Давай попробуем. Сними цепь. Может, я действительно начну есть. Черты нависающего лица вспарывает улыбка, проступают на смягченных щеках ямочки, открываются тупые человеческие зубы. Они хорошо годятся для орехов, средненько - для мяса. Ясон рад - с ним заговорили. Теплое дыхание становится ближе, человек склоняется к сползшему вдоль его тела пленнику. До горла один мягкий, плавный рывок. Как выдра в реку. – А давай попробуем, чтобы ты просто ел, что есть. Подвижные клыки вспоминают, как хватались за артерию в извивающейся шее. Нашли ее под тонким покровом мяса, натягивали, как струну. Тепло, вкусно, солоно. Они сжимают орешек, как будто пытаясь обнять мягкую игрушку, чтобы успокоиться. Но пальцы вспоминают другое - что последовало после последней свободной жертвы. Жала стальных стержней. Насквозь, сквозь суставы. Оглушающая боль. Продленная, калечащая - и нет больше пальцев, они бесполезны, их можно оторвать, отгрызть, откусить. Его сделали безопасным, его сделали неуклюжим, оглушили болью, задушили петлей, как лисицу, вытащили за легкие, как рыбу - крюком за жабры. Это ветала тоже помнит всем телом. Вместе со вкусом последней свободной добычи. Она вспоминает и первые дни, когда ей стали приносить жертвы. Живая плоть от живой плоти; человек отдал ему человека. Одного, второго, третьего… Ясон выкручивает горсть волос, сжав в кулаке. Заламывает голову до терпимой боли. Не боясь, что орешек попадет не в то горло. Пальцы второй руки впиваются в пластилиновую кожу. Теплый, соленый и близкий. И все же, он тоже принес свою жертву. Тогда, почти два года назад - он привел свою первую жертву. И ничего не попросил взамен. Ветала терпеливо разрешает разложить себя, все думая о соблазнительной картине, которую ему нарисовали. Топить в снегу за горло. Топить в кровавых простынях и подушках. Жрать хочется. Добычи нет. Человеческое жертвоприношение звенело, как рев турбины поперек луча эхолокатора, как муха на прицеле снайпера. Вот перед ним человек. Доступный, не защищающийся. Мясо, кожа, теплая влага чужого тела - вот она. Но добыча ли он теперь? Жертвы сбивали наводку, водили кругами… Да еще и эта тяжесть на шее. Ясон вздыхает, и клонится ниже, как подгнивающая ива. Ведет подбородком так, словно горлом ласкается о влажный ласковый взгляд; с такой нечеловеческой нежностью на него никогда не посмотрит даже родная мать. *** Когда он возвращался в обеденную камеру, разговорчивым он уже не бывал. Уходил без сопротивления, почти улыбаясь, ускользал за младшим хозяином. А возвращаясь, гонял дам’тур, как кошка будет гонять канарейку по клетке. Женщина не возражала; убегала, когда начинал догонять, и никогда не спрашивала, убьет ли, если догонит. В конце концов, хотел бы догнать - догнал бы. Но зачем искушать судьбу? Она бежала - но недолго. Потому что от низкого уровня сахара начинала задыхаться. И каждый раз где-то под это время ему надоедало тоже. Он укладывался в своей нише, как змея в норе, и начинал рассказывать. Рассказывать все. Про то, что надо было не телиться, а жрать и не растягивать. Что рвать шею нужно было быстро и не давать шанса. Что он не подозревал, какой может быть расплата за ошибку. Что та женщина была похожа на издыхающую зебру. Что Кайт любил свой нож больше, чем свою правую руку. Что стало очень страшно, когда к нему бросили ребенка… “И все-таки, почему я себя мучаю?” - думал он, пока рот его говорил. - “Я голоден. Почему я себя мучаю?” И сам себе отвечал: “Нехорошо.” Sœurs-serpents, sœurs-serp… Мысль сама осекается, как порезавшись. С такой-то позиции, конечно, “нехорошо” уже становится другим. С другой стороны, что могут знать шеви’хэр о живом тепле? О том, что оно значит, когда тебе пять, шесть, семь лет, когда тебе три-четыре года? А с другой стороны, у него у самого не было никогда дам’тур, нет в этом ничего сакрального. Так почему он должен себя мучить? А в конце концов… Консерва. Не обязательно ведь выедать досуха. Это превратилось в изнурительные моральные шахматы с самим собой. Когда-то он уже играл в такие. Результат оказался плох. Но тогда подвела тупая маленькая птица. Его рот продолжает жаловаться на свиные головы, на заебанную нескончаемыми ошейниками шею, на то, что закалывали под язык, и как это было хорошо; и какой это ужас, что оно было хорошо… Не обязательно выедать до конца. Но ведь если это будет видно, ничего другого не дадут уже точно. И почему я должен ради этого себя мучить? Когда она не спала, она вырезала на коленях бесполезные знаки на стенах. Большие и маленькие - в зависимости от бесполезных заданий. Она никогда не поднимала на него лицо - ему не нравилось, когда человек смотрит в лицо. Ему не нравилось, когда человек стоит в его присутствии. Ему не нравилось, когда он слышит человеческий голос. Ему не нравилось, когда люди не заняты чем-то, что заставляет их уставать и не поднимать головы. Ему много чего не нравилось. “Он мог бы быть таким же, - с грустью размышляла ветала, когда дам’тур приходило время спать и нужно было замолчать. Он представлял на месте женской свернутой в клубок фигуры другое тело. У него никогда не было своего… intermortui. - Мы виделись часто, надо было видеться дольше. Тупая мелкая птица.” Почему женщина должна жить, если в тот раз у него не получилось? Нет ничего сакрального в том, что они умирают. Тем более, почему он должен себя мучить? *** - Подойди, - он понял, кажется, в чем дело. На самом деле, это очевидно по жестам: она часто упирала пальцы в щеку. Но почему-то до этого он полагал, что дело могло быть в закрытых травмах лица. Она вынырнула из сна, как русалка из пруда. Готовым движением, только руки чуть тряслись от низкого давления. Потому что она привыкла к командам, потому что она знала правила и потому что глубоко уснуть ей не давал больной зуб. Да, у нее точно болит зуб. Потому и сердце канареечное. Не поднимаясь, она подползла ближе, подволакивая за собой ноги как резной хвост. Потому что знала, что ветале не понравится, если она встанет. Он не любил, когда люди стоят. - Вверх смотри. Открой рот. И она открыла, лицо осветилось облегчением и доверием. Она знала, что случится. Ветала заглянула в темный провал. - Почему не сказала сразу? Она даже чуть подается вперед, когда холодный жесткий палец оказывается во рту. Идет навстречу давлению, когда он нажимает на воспаленный зуб. Они стоят в свете электрической лампы какое-то время; два силуэта: убогая русалка и пойманная ветала. Пока минуты вытекали через прутья решетки, в больном зубе умирали сотни тысяч бактерий. Мертвец забирал своим прикосновением их право на жизнь так же, как он забрал его у всей плесени, микроводорослей, вирусов и насекомых внутри своей камеры. Потому что смерть не пахнет разложением и не звучит, как рой мух. Она пахнет песчаной пылью марсианской поверхности и звучит как ветер в голом ущелье. Умирали в зубе гнилостные бактерии, медленно умирал нерв. Нерв умирал медленнее, питаясь от большого тела. У бактерий большого тела не было.