Голодный

Проснулся от того, что холод неуютно сложил на плечах ладошки - можно сказать, приобнял. Филипп обнаружил, что локти его почти спазматически прижались к ребрам, подбородок утонул в ключице. Сжался в тугой зябкий комок стареющего тела. Со слабым сожалением, адресованным не ясно чему, он подумал о том, что понятия не имеет, не сбил ли кого по дороге. “Если за мной придут из-за убийства, я всегда могу успеть просто расстегнуть ошейник” - подумал он, сам не зная, суицидальные это мысли или злобно-мстительные. В любом случае, что-то согревающее в них определенно сквозило. Как уголек за пазухой, замотанный в толстую мешковину. Пульсирующее заглушенное тепло. Уходить он будет на своих условиях, если что. Ну, не обязательно на своих… Но не на условиях общества. Почему эта мысль так успокаивала? Филипп тяжело моргнул и нашел в себе силы вывалиться на улицу, размять плечи, как исполинский, не способный взлететь селезень. Он в хорошей форме, он одет в дорогое, у него есть недвижимость, у него есть даже зловещая тайна. Он мог бы стать героем трагического романа. Таким образом он старался не думать о том, что его ждет за дверями. Вместо этого он вспомнил о последнем, что успел прочитать, прежде чем окончательно провалиться в сон: “Решившись, он отправился на кладбище ночью, где дерева вызвал веталу в человеческое тело и, поклонившись ему, принес подношение из человеческой плоти. И так как ветала тем не удовлетворился и не собирался ждать дольше, он уже собрался было отрезать кусок собственной плоти, чтобы ублажить веталу. И в тот же момент ветала обратился к нему: “Мне приятна твоя смелость…”” Кассандра не казалась довольной. Она обязана была пропустить его, но довольна этим она быть никак не могла. Кажется, она что-то подозревала, она что-то знала. Сегодня ее глаза следили за ним особенно неприятно; царапающие, похожие на репейники с ресницами вместо колючек. Это не обычное ее равнодушное небрежение, она смотрела на него, как собака смотрит на лису у курятника. На большую лису с сединой… наверное, лиса похожа на волка, потому собака никак и не решалась броситься. Кассандра не поздоровалась - отступила в сторону, признавая право войти. - Как Ясон? - спросила она то ли из светской вежливости, то ли с затаенным ядом. Филипп пожал плечами. - Я не все его увлечения одобряю. Но не мне ему указывать. Кажется, он опять не понял, что она имела в виду. Шею обожгло стыдом за неоправданное коммуникативное ожидание; когда-то ему приходилось испытывать это по нескольку раз на дню. Теперь он имел на это право только раз в неделю - и тем пользовался не каждый месяц. И все равно… Как в старые добрые. Филипп попытался вернуться к размышлениям о том, что только от него зависит, останется ли на ветале ошейник - но тут же закусил мысль. Как будто Кассандра могла ощутить ее в воздухе своим змеиным языком. Она проглотила какую-то свою реплику, и он пошел дальше, не оборачиваясь, почти поджав хвост, но с гордой спиной. “Александра нет”, - сформулировал он, наконец, неприятное ощущение в солнечном сплетении. - “Мне надо с ним поговорить.” Он обязательно поговорит - потом. Сначала… сначала он войдет в большую светлую комнату. “Как же ее, должно быть, уже тошнит от нее…” Ради этой большой комнаты им когда-то пришлось менять планировку всего этажа. Им нужно было очень большое помещение. Достаточное, чтобы человек смог провести в нем годы и не быть задушенным стенами. Чтобы можно было бегать и крутить хула-хуп. Раскладывать игрушки - и потом их разбрасывать. Бросаться красками. Истерить. Чтобы для учебы была выделена отдельная зона и для спальни - тоже. Достаточно просторное пространство, чтобы в нем могло хотеться носить платья и туфли. В комнате были столики и комодики, ковры, наклейки по стенам… но только на четырех пятых пространства. Одна пятая навсегда осталась пустой и белой, как больница - там одиноко высился стул со спинкой. Острый и неуютный, как обломанная игла, выступающая из мертвой белой кожи. Между белой пустотой и изобилием - непроницаемое стекло, за которое Филиппу никогда нельзя будет зайти. Поэтому он садится на стул и смотрит на комнату по ту сторону. Гекуба тоже не поздоровалась. Вся в мать. Такая же маленькая, светленькая… Но, может, еще подрастет? Он попытался устало улыбнуться, но губы пробило и сжало ниткой тяжелого беспокойства. Какая-то глупая судорога, будто в нерв кольнули. Наверное, этот стул. Он совсем как игла. “Как именно я буду говорить это все Александру?” Гекуба бледная - но это от того, что она мало подходит к окну. Филипп вздохнул - нет, это не та тема, с которой он хочет начинать разговор с дочерью; с претензий, с наставлений, с поучений… “Тебе нужно чаще бывать на солнце” - что это? За этим они месяц не виделись? “Может, ты и права, милая… Может, ты правильно прячешься от солнца. За тобой охотится его lupus. Твое тело знает”. Он подумал “охотится”, хотя знал, что правильный глагол - “пожирает”. Медленно, невидимо пожирает ее подростковое тело до того, как оно оформилось из девочки в девушку. Lupus. Зверь солнцеликого бога. “Бедная моя Хлорис”. - Ты обещал мне ролики. - Мама не разрешает. Куда мне против нее. На самом деле, Кассандра права. Нельзя ее поощрять к таким развлечениям. Нельзя помогать болезни изнашивать ее суставы. - Зачем ты тогда обещал, пап? - Я думал, мы с мамой договоримся на что-то. Но у нас не получилось. Почему он ощущал себя так пусто? Он обычно так рад ее видеть… - Ты обманщик. Мама говорит, что ты обманщик. Я буду верить в то, что ты обманщик. - Она скрестила руки на груди, она его обвиняла. Обвиняла, но не прогоняла. Это добрая обида. Она ждала, чтобы ей пообещали взамен что-то; что-то еще лучше. Гекуба, все-таки, не мать. “Это потому что на самом деле я пришел говорить не с ней”, - вдруг понял Филипп. Внезапно он осознал, что он пришел не радоваться дочери, но готовиться. “Мне приятна твоя смелость” - сказал ветала человеку, собравшемуся отрезать кусок себя. Ветале недостаточно чужой плоти, за службу нужно было пожертвовать кровь от крови. Глядя в каре-зеленые глаза Гекубы, Филипп думал о том, что строки эти звучат для него теперь как злое предзнаменование. Филипп судорожно постарался понять, действительно ли достаточно тщательно прожевал в голове все риски. “Мне очень надо поговорить с Александром” - и тут же ужаснулся тому, что мысль эта пришла ему так поспешно после дурного чувства. - Тогда купи мне принтер для одежды! Я буду делать платья! - отчаянно подсказывала пути выхода Гекуба. Ее мать так не делала, ее мать не обменивала недовольство на вещи; берегла его, как сокровище. Гекуба же всегда предлагала его на продажу. - Маленькая, нам придется что-то выкинуть, чтобы он поместился, - вяло и механически возразил отец, просто чтоб возразить. “Но это ведь не такая и правда,” - подумал он в тот же самый момент. Ветала - не всепожирающая машина, он это видел. Иногда ветала отказывается есть. Она не тронула ни его самого, ни его сыновей. И, более того, она и пальцем не тронула эту странную бледную женщину с жидкими светлыми волосами. Тошнота подкатила к горлу, когда отец осознал, что, возможно, так могла бы выглядеть и Гекуба в свои двадцать пять. - Все! До встречи через месяц! - дочь отошла от стекла, сдаваясь. Сам виноват, ушел в свои мысли. Дурак. Но почему-то Филипп не смог ощутить укус стыда и неловкости на шее - половина его головы думала о другом. Та женщина… Создание не убивает ее, хотя оно, должно быть, уже очень голодно. С последней жертвы прошли месяцы, кожа веталы превратилась в мокрую серую бумагу - и тем не менее, он не ел. Как и было написано в его файле, он не ел и защищал ребенка, которого с ним держали. Он не тронул обоих сыновей. Может, он не ест детей? Может, он не ест женщин? Филипп снова посмотрел на Гекубу. Она демонстративно отошла к окну в знакомом всем людям жесте выжидания, жесте под названием “я с места не двинусь, пока ты не уйдешь, чтобы ты знал, что ты мне безразличен”. “Не подставляй лицо под его стрелы, Хлорис” - почти с болью подумал Филипп, прежде чем уйти. Омен превратился в добрый знак. Но все-таки, сначала надо найти Александра.