Голодный

“Она боится потерять их одного за другим” – так Филипп сформулировал это про себя, пока Кассандра плевалась ядом через вежливо приоткрывающиеся губы. Он подумал о бывшей жене как о зловещей Ехидне, высовывающейся из норы. Потом сморгнул этот образ и попытался представить ее как ожесточенную предчувствием утраты Ламию. Но Кассандра стояла перед ним, похожая на ощерившуюся в углу суку, закрывающую телом лаз в нору с щенками. “Следит ли она за новостями?” - Филипп пропускает через свою голову этот вопрос с отстраненной тревогой человека, принявшего решение настолько давно, что переживания страха успели выцвесть до серости. Возможно, Кассандра песьим нюхом действительно что-то учуяла; может, она смотрела новости; может, она даже что-то подозревает на его счет. “С чего бы ей вдруг следить за принятием международных директив? За последние лет тысячу в них ничего не говорилось о том, в каком порядке надо завязывать кыйру”. Как знать, в конце концов, она может оказаться даже правой - Филиппа вопрос ее правоты теперь беспокоил мало. Сука может исходить пеной за то, что считает своей неприкосновенной норой; для него это остается всего лишь вопросом времени. - Ему уже почти восемнадцать, - спокойно заметил Филипп в ее вежливое, бледное от злости лицо. “Она боится, потому что она знает, что ее время на исходе”. Когда-то в другом эоне, в другой жизни в параллельной вселенной, когда Кассандра отказалась от P&BAA и приняла решение рожать самой, это казалось обоим романтической идеей. Они смотрели на отражающиеся в луже листья всех оттенков от бледно-солнечного до агрессивно-огненного; они держали друг друга за руку - серьезные, почти мрачные - и вслух рассуждали, как же она будет производить на свет их общее потомство. Филипп всегда считал, что этот вопрос должен оставаться на разрешение женщине; и не он - честное слово - инициировал разговор. Он смотрел на рябь, ловил кончиком носа фантомную морось влажного холодного воздуха, несколько раз выразил общие опасения. Но если женщина хотела рожать - он не имел слишком сильного мнения по этому поводу, чтобы всерьез возражать. “А мнение иметь бы стоило. И законы почитать”. Для Кассандры это было способом передать потомству какие-то там правильные токи сквозь чакры; для него - тяжелой суетой, от которой они могли бы быть избавлены, но на которую ему казалось благородным пойти. В высушенном корне - это задумывалось как перверсивная романтика. Теперь - забор, который ему, мужчине, не обойти. Потомство должно вырасти. Тогда они смогут выйти за ограду, ему надо лишь еще немного подождать их снаружи. Александру скоро восемнадцать. Собака может лаять, собака может охранять свой забор до слез, но она ничего не сможет сделать со временем. Поэтому главыми чувствами Филиппа теперь стали неловкость и упрямая мрачная решимость. Каждое ее слово пролетало через его силуэт, как камень - сквозь тень. - Что бы вы там ни делали с Ясоном, это точно последнее, что нужно Алексу. Я хочу, чтобы ты оставил его в покое, - убежденно завершила Кассандра, но перед этим она все-таки обещала передать сыну, что заходил отец. “Удивительно, какую власть над человеком дает женщине тот факт, что она согласилась вытолкнуть кого-то из своего влагалища” - Филипп почти отшатнулся от отвращения к собственной мысли. Близость Кассандры разлагала его чуть не быстрее, чем запертая в доме плотоядная тварь; он чувствовал, как молча теряет человеческий облик, просто находясь рядом. Собака не кусает, она только лает. Кассандра не кричит - только режет уши тихими холодными словами, сводящимися к тому, что младшего сына она отдавать, как Ясона, не собирается. - Ни в едином твоем слове, Кассандра, я не вижу ни тени смысла. Он взрослый молодой человек; он решит за себя сам. Я не ворую у тебя моих детей. Ты сама их распугиваешь и отталкиваешь. - Он дает ей секунду на то, чтобы ощутить пощечину. - У тебя были эксклюзивные права на воспитание; ты могла сделать с Ясоном что угодно, но он прячется от твоего присутствия в моем доме с тех пор, как вырос. И что, ты думаешь, будет с остальными? Если я один раз не поговорю с Александром, думаешь, он останется с тобой дольше, чем его обязывает закон? Он не столько прогнозировал, сколько бил туда, где будет болеть. Что не отменяло, должно быть, его правоты. Глаза женщины вспыхнули последним сернистым языком пламени - и гидра, наконец, подавилась словами насмерть. Он мог бы продолжить, он может сказать ей, что она душит своих детей разбухшей любовью, закисшей на гиперопеке. Но ему не нужен был скандал, ему нужен был Александр. Даже если он проводит ночь у друзей, даже если Кассандра не наврала, даже если - при очень маловероятном сценарии - Кассандра действительно не подталкивала его уехать из дома именно на этот день. - Если ты останешься еще на час, я скажу ему, что ты ждешь. Если захочет, приедет. “Ты бы еще по шкафам моих детей от меня прятала” - мысль со вкусом триумфа свежести. От этой мысли вдруг захотелось жить. Почему? *** Главное, чтобы его Кассандра не оказалась Клитемнестрой. - Я хочу показать тебе что-то. - Кажется, он забыл, как именно он собирался доносить мысль до Александра. Как же тяжело отцу говорить с сыном, которого видишь раз в несколько сантиметров прибавки к росту… Собственные тезисы о детях задним числом уже не казались настолько же убедительными, когда он пытался добиться внимания самого Александра. Филипп уже не испытывал той уверенности, что мальчик только и ждет дня, когда сможет вырваться из-под материнской опеки. Точнее, что вырываться он будет в сторону отца. Взгляда сын избегал. Разговора - как будто тоже. “Зато он все-таки приехал, когда я позвал” - ободрил себя Филипп. - Маме это не понравится. - Филипп надеялся, что это будет аргументом. - И когда? - Односложный вопрос - это тоже коммуникация. Мужчина ощутил приятную волну в груди. - В любой день. Когда будешь готов. Мы должны будем поехать ко мне. “В моем доме лежит ледяное живое тело, которому надо с тобой поговорить, сын,” - мысль родилась на свет такой чужой и плотоядной. - И ты мне покажешь что-то в доме, - сын обращался к шнуркам, пока разбирался с обувью. - Да, это дома. - Потому что ты не привезешь это сюда. - Да. Это… своего рода сюрприз. Но очень важный. Разве любовь к сюрпризам не тянется хотя бы лет до двадцати? - Понял. В семнадцать лет такие ответы могут означать согласие, отказ, выражение небрежения или просто общую растерянность. Никаких подсказок к словам не приложилось - после шнурков Александр занялся сумкой. Пауза затянулась. - Когда, ты думаешь, у нас с тобой будет время? Мальчик, наконец, поднял самый знакомый в мире взгляд. Задушенный, напряженный и выжидательный почти до степени агрессии. “Мне нравится любить вас с мамой на расстоянии”. Что, впрочем, не значит, что ему не интересно. Филипп предположил, что ему все-таки интересно. Должно быть интересно. “Алекс будет в порядке. Оно его не тронет. Оно совсем привыкло к рукам. Оно уже почти совсем не агрессивно к людям”. - Ну, можно завтра. “Значит, интересно. Это хорошо”. *** Дома Ясон почти бережно свернул свое существо вокруг слипшихся, пахнущих мокрым железом волос. Он водил по ним влажной салфеткой, он выковыривал из них что-то похожее на крошечных раздавленных рыбок. Время от времени зарываясь мокрой тканью в корни, он ощущал приятное тепло скальпа. Домашнее безымянное создание то ли терпеливо, то ли доверчиво - но совершенно неподвижно сидело в кресле, выстелившись всем позвоночником по закрытой клеенкой спинке. Сытое, наверное даже испытывающее приятную леность, оно разрешало себя чистить. Оно даже не казалось растерянным и удивленным, когда Ясон вытащил его сюда. Наконец, поел. - Тебе даже нравится, да? Тебе начинает нравиться. - Обычно так трясут собаку за уши, как хозяйский сын - веталу за волосы. Возможно. Действительно, где-то Ясон мог быть и правым. - Я вижу это. У тебя там что-то есть по ту сторону - и я это вижу. Тебе даже нравится, что тебя чистят. И неожиданно ему ответили. - Ты знаешь, что это не мое настоящее тело? - Что? - то ли вопрос по существу, то ли общее удивление. - Когда я выйду из этого тела, ты отпустишь того, кому оно принадлежит? Он хороший парень. Ему нравится, что здесь за его телом ухаживают. Когда я покину это тело - отпусти его. Отпустишь? Хозяйский сын рассмеялся так, что это значит и да, и нет, и я тебе не верю одновременно.