Полюдье

У Ильи, юркого и темноглазого, всегда была сотня вопросов в запасе: если Господь — это Солнце, то что такое звезды? Кто решает, когда проводить ярмарку? Зачем котам усы? А у нашей кошки почему все усы белые, а один черный? — Вот такой родилась, — улыбнулась Софья. У кошки с их двора не было имени, зато был второй выводок котят: три — и один мертвый. Муж поутру хмуро взглянул на них и сказал, что нужно утопить всех, кроме одного. — Как утопить? — заволновалась Софья. — Лучше отдадим. Кто же топит котят? Коты всем нужны… И Илья схватил их в охапку вместе с орущей кошкой и побежал со двора. Софья заворочалась во сне, промычала, что все было не так. Михаил никогда бы не стал топить котят, а Илья не убегал. Просто в один день кошка пропала, и сын весь извелся, уверенный, что ее украл кто-то из купеческих детей. Кошка. Софья проснулась, глядя на темную стену. Сердце билось так сильно, что было трудно дышать. Что говорил Борис? Под мостом нашли юродивого с котом… Софья знала всех котов в Глинице — и всех собак. Она кормила их на днях, обошла все дворы с мешком куриных костей, но своей кошки так и не нашла. Уж она бы прибежала на съестное! Не в силах успокоиться, Софья накинула мужнин кожух и спустилась вниз, почти перепрыгивая ступеньки. В доме спали князь со старшей дружиной, и их мерный храп заглушил ее шаги в кожаных домашних башмачках. Она вышла в ледяные сени, осторожно прикрыв дверь, переобулась в сапожки и выскочила на улицу. Осенний морозный воздух тут же пробрался за ворот, назидательно пощипал нос и уши — нечего бродить по ночам. Софья сбежала с крыльца и, кутаясь в кожух, быстро зашагала через двор к церкви. Помимо дома посадника, в детинце было несколько боярских домов и мастерских, но вся жизнь в Глинице давно ушла за его деревянные стены, на ремесленную и торговую стороны. Когда Глиницу только строили, никто не мог представить, что в ней будет жить столько людей. А потом выше по Соже нашли белую глину, из которой получалась посуда, не уступающая изделиям эйдосских мастеров. Спустя какое-то время глиницкие гончары научились делать поливу — тонкий слой стекла, от которого узоры на посуде становились ярче, оживлялись, подобно мозаике в храме. И так Глиница прославилась на всю Борянскую землю, а там — и на весь Аер. Но больше ни гончаров, ни сверкающей поливы. Пропадет их мастерство, забудется, и только расписные горшки да кувшины напомнят о былой славе. Спустя годы в Рожке или в самом Белограде кто-нибудь возьмет в руки блюдо, а на нем — бегут лопоухие зайцы и летят к прудам толстобрюхие сизые утки. И скажет тогда: «Были же мастера!» И, быть может, день его станет легче, а трапеза радостнее. В церкви было теплее и сладко пахло смирной. На алтаре горела лампадка, свет которой раскинулся в стороны лучами Солнца. Софья подошла ближе и опустилась на колени — те больно уперлись в каменный пол. Она запрокинула голову и взглянула под купол, который днем был залит солнечным светом, а сейчас утопал во тьме. Оттуда, окруженный языками благого пламени, на нее взирал лик Первенца Божьего, Андера. Софье стало стыдно. С непокрытой головой она ворвалась в дом Господа посреди ночи и теперь собиралась молиться. Нет, ночь — время зла, и помыслы ее будут отравлены лунным светом. Опустив голову, Софья произнесла слова молитвы Тридцать третьего дня: «да избави от искушения и от зла в сердце моем…» и поднялась на нетвердые ноги. Откуда-то справа, из темноты нефа, протяжно мяукнула кошка. На нее шикнули: «Не оскорбляй Господа Нашего!» и умолкли. И голос, и кошка. Софья застыла на месте, будто забыв, что именно их она и искала. Когда страх наконец отпустил ее, она зажгла одну из свечей на алтаре о лампаду и прошла в неф. Маленький огонек осветил яркие фрески на колоннах, а за ними — свернувшегося в углу мужчину. Полностью седой, в рваной шубке из бараньего меха, он прижимал к животу полосатую кошку. Софья не видела ее усов, но знала, что один из них черный. — Микола! — не выдержала она. — Откуда у тебя наша кошка? — Ясно откуда, посадница, — как ни в чем не бывало ответил юродивый, сощурившись от света свечи. — От Илюши. — От Ильи?! — Софья задохнулась. Ее крик разнесся по нефу, затерялся где-то под куполом. — Когда Илья отдал ее тебе? Когда ты его видел? — Не отдал, Софья Вольговна. — Что? Откуда она тогда у тебя? Микола будто смутился, прижал кошку к себе сильнее. Та пискнула и почесала мордочку лапой, готовясь ко сну. Свеча в руке Софьи задрожала: по стенам заплясали косые тени, изуродовавшие фрески над головой блаженного до неузнаваемости. — Я ее нашел. — А Илья? — растерянно спросила Софья. — А Илюша ее оставил, чтобы она вернулась домой. Горло сдавило в рыдании, но Софья не проронила ни звука. Раздался скрип двери со стороны алтаря. Осторожные шаги по каменному полу. — Микола, ты вернешь ее домой? — тихо сказала Софья. Шаги приближались, и по звуку она догадалась, что это был иерей Филипп. — Нет, Софья Вольговна, — печально ответил Микола и опустил голову, весь сжался, уткнувшись лицом в кошачий бочок. — Скоро у нее не будет дома, сожгут. Пускай побудет у меня, я ее поберегу. — Что значит сожгут? Кто собрался жечь наш дом? Священник молча подошел к ним и остановился у колонны с изображением Третьего дня — напоминания о бренности мира под Солнцем. На Третий день Андер впервые увидел смерть и пролил над ней слезы, но в той скорби еще не было страдания, которое он познает позже. На фреске Андер склонился над окровавленным агнцем: его лицо застыло в растерянности. Он плакал, пока не зная, почему. — Отец Филипп, — смутилась Софья и поклонилась, прижав свободную руку к сердцу. — Мне жаль, если мы тебя разбудили… Ей вдруг стало страшно: что он подумает? Она ворвалась в храм и раскричалась, будто купчиха на площади… Всю неделю иерей и приехавшие из ближайших городов диаконы отпевали усопших, с рассвета до заката, пока позволял солнечный день. Как и княжеские отроки, они без устали трудились, чтобы подарить мертвым покой. — Все ли у тебя хорошо, Софья Вольговна? — тихо спросил священник. Он был слишком стар, чтобы удивляться простоволосым вдовам. — Все хорошо, батюшка, — слабо улыбнулась Софья. — Приходи на обед к Вольге Ильичу, мы накормим тебя ухой. — Приду, — добродушно ответил иерей Филипп. На его лице не было ни единой оспинки или язвочки, будто и правда уберег Господь. Когда он улыбался, его лицо становилось таким светлым, что Софья была готова забыть ту строгость, которую он проявлял на похоронах. Стоило Борису и Каше что-то сделать не так — плохо обойтись с телом, выругаться или помедлить в работе — он осекал их одним суровым словом. Поэтому Софья боялась, что он и ее осудит. — Иди поспи, Софья Вольговна. Не тревожься, — вместо этого сказал он, но в голосе его, всего на миг, она услышала предостережение, скрывшееся за улыбкой. — Она не уснет, — вдруг заговорил Микола. — Ее деток забрали. Софью затошнило. — Забрали? Кто забрал? — нетерпеливо спросила она, забыв про старика иерея. — Знаем мы, кто. Мы с усатой видели — князь с лицом мертвеца. Филипп вздохнул, будто слышал это не в первый раз. — Микола, не пугай Софью Вольговну, — устало сказал он. — Семарх? — нахмурилась Софья. Услышав это имя, юродивый погрустнел: лицо осунулось, глаза тревожно забегали. Кошка мирно спала в его руках, не замечая чужой печали. — Он их не отпустит… — забормотал он и горестно скривил губы. — Не отпустит. — А тебя почему же отпустил? — Софья ощутила, что злится, и постаралась успокоиться. Иерей положил теплую тяжелую ладонь ей на плечо, пытаясь остановить. — А я… А зачем ему я? Что с меня возьмешь, посадница? Я грешный, но никто меня не послушает… А детки твои ему нужней живыми. Живыми. Всех погубил, а их оставил. Аню и Илью, и ее с Миколой. Софья задрожала, но ничего не ответила. Ей не хотелось плакать, и злость улеглась, затаилась где-то под грудью. Никому она ни слезами, ни криком не поможет. И пусть скажут: сказки и ересь, но сердце верило в иное. Божий человек не станет лгать. Ее дети были живы. *** На обеде в доме Вольги Ильича иерей Филипп принес весть: после того, как в Глинице похоронят всех погибших и вывезут все ценное, город сожгут. Ибо произошедшее здесь — дело рук Дьявола, и на этой земле больше не будет добра. Вольга Ильич хмуро спросил: «А почему нас никто не спросил? Дочка моя — жена посадника, не у нее ли спрашивать?» А иерей Филипп ответил, что такой наказ пришел вчера от митрополита Константина. Митрополит сидел в Белограде и, конечно, не мог знать о делах, что творились в Глинице, но почему-то решил, что их земля проклята. Софья не хотела спорить. Может, оно и к лучшему. Больше здесь не будет зла, забудут. — Все нужно будет вывезти, пока не пришли морозы, — спокойно сказала она. Отец взглянул на нее, удивленный, что она не стала возмущаться. Хоть завозмущайся, они здесь больше ничего не решали. Скоро Софью повезут к князю на суд, а там и к митрополиту. Может быть, верно говорил Всеслав Андреевич — ей место в монастыре. Дни побежали, смазались в один. Софья писала записочки на бересте — сколько чего и кому. Выставляли добро на площади, и родственники глиничан забирали свое. Софья судила, чтобы не набрали лишнего, а когда кто-то начинал спорить, отец грозил тяжелым кулаком. Сундуки и сундучки, платья и животина — все утекало в другие города и села. Глиница пустела, без людей, без горшков и мехов. Когда настал черед собираться, Софья впервые за этот долгий месяц присела у кованого сундука на женской половине, где умелой рукой были вырезаны листья и цветы. Это было приданое Ани. Софья провела рукой по крышке, смахивая пыль, и наконец, открыла ее, заглядывая внутрь. Соболиный мех, платья, серебряные колечки на нити, лучшая посуда с поливой, поблескивающей на свету, все на своем месте. И только на внутренней стороне крышки было криво вырезано ножом: «Оставь себе». Софья замерла, глядя на буквы, будто завороженная. Прикоснулась к ним холодными пальцами, обвела каждую, натыкаясь на занозы по краям. Аня и правда не собиралась замуж. Сердце сжалось, сдавило грудь, не вздохнуть и не встать. Софья закрыла сундук, прижалась лбом к крышке. Обняла его, как обняла бы дочь, если бы нашла ее. Им уезжать к князю, а детей нет. Ни следа, ни весточки. Уедут — и как искать? Лес скроет, спрячет, и, вернувшись по весне, Софья не найдет ни единого волоска с их голов, ни ниточки с одежды. Собраны вещи, сундук с приданым уложен в телегу. Софья осмотрела дом, прижалась ухом к печи, забирая с собой тепло прогоревших дров. На улице ее встретил молодой князь. Взволнованный, он мял в руках овечью шкуру. — Держи, Софья Вольговна, — тихо сказал он. — Накройся, чтобы не замерзнуть в дороге. Софья распрощалась с отцом, прижавшим ее к крепкой горячей груди. — Мы все здесь устроим, не тревожься. Слов для отца не нашлось, а все прочие она приберегла для молитвы. В телеге уже сидел Микола. Из его прохудившейся шубки выглядывала полосатая кошачья мордочка. Софья осторожно забралась в телегу и села в угол, поближе к сундуку. Микола взглянул на нее подслеповатыми глазами и сказал: — Ты не бойся, посадница. Дети твои не пропадут. Глиницы не будет, но Сожа продолжит бежать, и на берегах ее останется глина. Не будет людей, но родятся новые. Господь спасет их души, а мы Ему в этом поможем. — Как? — устало отозвалась Софья. Микола улыбнулся. — Вернем их домой.