Полюдье

Алексей покосился на сокола, сидевшего на жердочке справа от него. Сокол вертел головой — волновался. Солнце понемногу клонилось к закату, застенчиво заглядывая под навес у птичника. Алексей сделал еще один стежок на клобучке: игла входила в телячью кожу туго, неохотно. Уже все пальцы исколол. Раньше клобуки для соколят делал старик Чеглок, никого не подпускал и страшно ругался, когда Алексей предлагал помощь. Но Чеглок помер уже месяц как, и теперь соколятня осталась на Алексее. — Алекша, перекусил бы хоть чего, — раздался голос со стороны тропинки, ведущей к княжескому терему. Это был тиун Фёдор Бетюк, широкоплечий и чернобородый. Бабка его была из иштаков, пленницей, оттого и тëмен волосом и кожей. Алексей поморщился. Соколенок встрепенулся, не доверяя незваному гостю. Хотя кто мог быть Алексею ближе Бетюка? Тот поручился, когда его солнцевали, и с тех пор стал названным тятей. Ему можно было довериться во всех делах, если только отбросить упрямство. Алексей с самого детства приносил одни беды и головную боль. Когда его только-только забрал князь, он отказывался говорить по-аерски: молчал, и потому прослыл немым. Слушал и запоминал. И только Чеглок его разговорил, когда впервые посадил на руку сокола. Когда Алексей учился писать, то выковырял на стене белоградской церкви свое имя. Никто его не остановил и не наругал, хотя иерей наверняка все видел. Князь Андрей Владимирович подошел к нему после полуденной службы и сказал: «Алексей, к Господу Богу обращайся в душе своей через любое письмо; если пишешь праздно, от скуки — значит, оскорбляешь Слово Божие». С тех пор в церкви Алексей выскоблил лишь одну надпись: «Господи, упокой душу Ирины Васильевой дочери». Натянув клобучок на деревянную болванку, он небрежно спросил: — Чего хотел? Бетюк недовольно поворчал, но ответил, сложив руки на груди: — Тут это, князь попросил… Всеслав Андреич приезжает скоро. — Ага… — протянул Алексей, не желая ничего слушать про Всеслава Андреича. — Поучил бы ты его. Возьмете соколенка, поприручаете. — Ребячество это, Федор Иваныч. Он приедет, поиграется — и бросит сокола. Не надо это ему. — Почем знаешь? Алексей хмуро взглянул на него и покрепче прижал клобук к болванке. В таком положении кожу нужно будет вымочить, чтобы держала форму. Дел навалом — куда ему еще и с молодым князем нянчиться? Всеслава он знал, когда тот был еще мальчишкой, и многого натерпелся от его шалостей. Княжич решил, что Алексей будет старшим другом, которого можно втягивать во всякие нелепицы. Пойти вброд через речку незнамо куда? Засунуть ветки в бороду сотнику, пока тот спит на лавке, чтобы стал похож на лесовика? Залезть в собачью конуру? Всего и не счесть. — Потому что два года как он в Рожке — за это время человек не изменится. Бетюк засмеялся. От его грудного хохота соколенок взмахнул крыльями и попытался взлететь — не смог, помешали опутенки, привязанные к жердочке. — Ты, Алекша, в его годы был тем еще чертенком — щерился и закатывал глаза. А вот, глянь, к двадцати возмужал! Алексей смерил его долгим взглядом. — Бетюк, я и теперь кого хочешь укушу, если полезет. Тятя не прекращал смеяться. — Э, нет! Теперь ты только ворчишь, а сердцем помягчел! — почесал бороду и заявил: — Ну, а Всеслава Андреича все равно придется учить. Так князь велел. А как же ослушаешься князя? Алексей оставил клобучок замачиваться на ночь, взял соколенка с собой на руку и отправился домой. Их с Ириной дом был совсем рядом — пройди по тропинке от соколятни, и вот он. Ирина была дочерью Чеглока, а теперь ни жены, ни тестя. Мать Ирины давно умерла, а других детей Чеглок не имел. Остались только тятька Бетюк и холоп Данила. Не было у Алексея других близких, да и не надо. Переживет. Во дворе Данила, высокий, светловолосый — красавец, да носатый, — как раз нес дрова, чтобы затопить печь на ночь. Дом был слишком большим для них двоих, поэтому топили немного и спали у печки. Женская сторона промерзала. «Алексей Федорович, — любил в последнее время спрашивать Данила, — А ты жену-то себе искать будешь?» Вопрос — будто птица сорвалась с перчатки посреди людной улицы. Стыдный. Чего опутенки не удержал, дурак? «Подожду пока, — лениво отвечал Алексей, — Может, князь мне кого подыщет. Жених я незавидный». Но в этот вечер Данила не стал ничего спрашивать. Затопил печь. Они молча поели, не давая соколенку. Алексей сел с ним у печки и уснул, не снимая с руки. Чтобы привыкал. Вот бы уметь так же привыкать к пустой избе. *** Всеслав Андреевич и правда приехал с частью дружины и незнакомой боярыней. Не будь на ее очелье серебряных колец, Алексей решил бы, что она рабыня или погорелица — она куталась в огромную шубу с чужого плеча, словно своей одежды не имела. Вскоре Алексей узнал и о Глинице, и о посаднице. Но думал все о молодом князе и о том, как не хочется его ничему учить. Данила жужжал под ухом о ведьмах и проклятьях, о древней нечисти, которая тянется за теми, кто ушел из Глиницы. Алексей не слушал. Он переживал, как бы Всеслав не испортил соколенка неумелой рукой. Зимовал великий князь Андрей Владимирович в городе Васильеве, что под Белоградом. Это был старый дом для всех белоградских князей, названный в честь святого Василия, первого речанского князя, который принял ортодоксию. В те времена только-только пала Эйдосская держава, и аерские князья начали объединять местные племена. Пока Эйдос властвовал над Белой рекой, от Дораполя до Белограда, здесь всем заведовали стратеги, назначаемые базилевсом. Но те дни давно прошли, и теперь Алексей знал о них только от князя и купцов — потомков эйдосских переселенцев. Были таковые и среди бояр. К концу ноября Васильев засыпало снегом. Зима обещала быть ласковой, как и всегда в этих краях — южнее было Срединное море, с которого дули теплые ветра. Хотя мог подуть и суровый северный ветер, с реки Лойвы. Аер был зажат между Эйдосом с запада и Нортеном с севера, а на востоке уходила вдаль Большая Степь — родные края Алексея. Там его нарекли первым именем. Почти позабытым. В один из первых дней зимы Алексей проснулся раньше Данилы. Да так и не смог уснуть. Накинул теплый кожух и поплелся к княжескому терему, надеясь урвать теплого утреннего хлеба с кухни. Князь и так его кормил — не убудет. Но пришлось пообещать холопке Младе зайчика на стол. Ох, и наносил он ей этих птичек да зайчиков… Князь бы его за такое отлупил. Возвращаясь домой с хлебом запазухой, Алексей увидел на крыльце княжеского терема одинокую глиницкую боярыню. Без очелья и с непокрытой головой. Светлые косы спускались на плечи, укутанные в шерстяной платок. Она глядела на снег и молчала. Крошечная. Должно быть, на полторы головы ниже Алексея. — Это ты посадница из Глиницы? — не удержался он и сам устыдился. Надо же, какая грубость вырывается порой, когда не выспишься. Боярыня на крыльце переступила с ноги на ногу, закуталась сильнее в платок. Ее кожа была белее снега, выпавшего ночью. — Да. А что? — безразлично отозвалась она. — Ничего, — Алексей шмыгнул и вытер потекший на холоде нос. — Говорят, ты их всех убила. Посадница не ответила. Взглянула так, что захотелось бить челом и извиняться. — Это не так. — Я знаю. — Почему тогда говоришь? — нахмурилась она. — Не плоди слухи под Солнцем. Княжьему человеку так вести себя не пристало. Захотелось посмеяться, но он сдержался. Какая она злая, точно колдунья! — Я не хотел тебя обидеть, посадница. — Я Софья Вольговна, — поморщилась она. — И нам не стоит разговаривать. В другом конце двора что-то загрохотало: из-за угла палаты вышел княжеский холоп, с трудом удерживающий на руках связку дров. Алексей покачал головой и посмотрел на Софью, чьи плечи дрожали от утреннего мороза. — У тебя есть рукавички, Софья Вольговна? Не замерзнешь? — поинтересовался он и сам поплотнее запахнул теплый кожух. Ближе к полудню в нем станет жарко, но пока — продувало. — В сундуке. — Хочешь, я куплю тебе хорошие, теплые? У вас в Глинице зверь-то не водится. Софья потерла стоптанный снег на крыльце ногой в мягком башмачке, пнула его пару раз, скидывая со ступеней, и сказала: — Я пойду. Хорошего тебе дня, Алексей Федорович. И правда ушла. Алексей посмотрел ей вслед, поджав губы. Узнала же о нем от кого-то! И думай теперь, что сказали, плохое или хорошее. Что он поганый, бес? Так говорили бояре и княгиня с дочерьми. Похвалу он за жизнь слышал только от князя и дружины — и пусть. От других ему не нужно добра. Вновь повалил снег. Алексей нахмурился и поспешил домой, неся подмышкой теплый хлеб, обернутый полотенцем. Ему показалось, что посадница все еще смотрит ему в спину суровым взглядом. Пускай смотрит. Поделом. В доме стояла тишина, только потрескивали дрова в печи, затопленной с утра Данилой. Алексей бросил опасливый взгляд на ведро растопленного снега в углу и потер лоб. Нужно сделать это как можно скорее, чтобы не тревожиться понапрасну. Иначе не отстанет, до самой ночи будет ходить по пятам. Его ладони давно стали сухими от воды. Не мог успокоиться, пока не увидит пол на том самом месте чистым. Пройти на женскую половину, удариться коленями о дощатый пол, замочить тряпку — каждый день, когда он спал здесь. Вчера повитуха, год назад принимавшая роды у Ирины, дала ему отвар из полыни, чтобы отвадить дурные сны. Вот только он не стал его пить, а вылил в ведро. Изба наполнилась горьким запахом, и Алексей принялся натирать пол. Раз, два, вглядеться — осталась кровь? Нет, но он чует! Запах железа, как в тот день. Тогда повитуха сказала, что ему тут не место. Но Ирина так кричала, и занавеска совсем не спасала. И он вошел. Крови было столько, как не бывает и на поле брани. Она стекала между досок, и не хватало полотенец, чтобы ее остановить. Алексея затошнило. Когда он заглянул под лавку, то уже знал, что увидит: окровавленное лицо его мертворожденного сына. Руки, упирающиеся в пол, задрожали. Опустив голову, Алексей пару раз вздохнул полной грудью, пережидая звон в ушах, а затем вновь намочил тряпку. Хлопнула дверь в сенях. Вернулся Данила. Начинался новый день в Васильеве.