Полюдье

Когда мир был совсем юным, на земле царила тьма: ни солнце, ни звезды, ни луна не дарили людям света. Человек блуждал, полагаясь во всем на голос Господа. Но тьма пугала, и не мог утешить голос Путеводного. И потому Он явил свой лик, и Всеблагое Солнце озарило сиротливые землю, леса и поля. Церковь в Васильеве была совсем крошечной, с одним куполом — не чета белоградским храмам. Здесь молились князь с семьей и близкие к ним бояре. Алексей замирал на пороге, глядя на солнце, вырезанное из камня над входом, и не смел войти. Разворачивался и уходил, но возвращался каждый день. Зачем Господу церкви, если человек может увидеть Его, обратив взгляд к небесам? На родине Алексея не строили храмов и не проводили пышных служб; шаман говорил с духами, а хан приносил жертвы, чтобы их задобрить. Теперь Алексей не знал, во что ему верить. Его солнцевали, и он не был грешен ни в чем. Неужели поганая кровь так сильна, что притягивает беды? Отчего Господь гневался, раз забрал у него Ирину и сына? Сколько ни смотри на Солнце, не поймёшь. С приходом зимы бдения на пороге церкви становились все тяжелее. Однажды днем Алексей встретил на ступенях юродивого старика: тот прижимал к себе церковного пса и наглаживал его между ушей. Пес млел и заваливался набок от удовольствия. Юродивый посмеивался: «Нравится, нравится?» — Это не ты приехал с молодым князем? — вспомнил Алексей. Старик поднял взгляд и сощурился. Глаза у него были мутные, подслеповатые. — Да, добрый человек, это был я. Алексей никогда не назвал бы себя добрым. Как можно, если бесы в голове не дают зайти в церковь? В нём столько злобы и горя, что стыдно ходить под солнцем. — Чего здесь сидишь? — спросил он у юродивого. Тот улыбнулся и потрепал псину по холке. — Собачку в церковь не пускают. Как же так? Божье создание! Ну ничего, я тоже Божий человек, Микола меня звать. Кто, если не я, утешит животинку? Алексей покачал головой. Ну и чепуха. Что же, он теперь как собака? Не молится да только и знает, что бегать вокруг храма, прижав хвост? — А ты, сокол, почему не заходишь? — ласково спросил Микола. — Не заслужил, — хмуро сказал Алексей. Что ни день — то дурная весть. Мало ему было Всеслава Андреича, который ждал его у соколятни каждое утро, так Васильев теперь превратился в пристанище знамений. Было одно такое тридцать лет назад — когда с небосвода пропало Солнце. Тогда, говорят, люди обезумели от ужаса: кидались оземь, молились и жгли костры. А затем Солнце вернулось. Алексей был слишком молод, чтобы застать тот день. Зато теперь судачат, что Глиница — это тоже знак. Господь гневался и наказывал. Но почему тогда Его гнев не пал на посадницу? Неужели и правда ведьминская кровь взыграла? — Ну, сокол, такое не заслуживают, — Микола улыбнулся: передних зубов у него почти не осталось. — Любовь Господа — это дар, а не награда. — И ты после Глиницы такое говоришь? — И после нее тоже, — кивнул Микола. — Там Боженька пути свои проверял — насколько просты. Тяжелыми оказались, через бурелом и волчьи пасти. Никто из живых их не одолел бы. — А Софья Вольговна что? — А она не живая. Не совсем. Как и я. Алексей не знал, что сказать. Почесал затылок, взглянул на развалившуюся у ног юродивого собаку. Черная, плешивая. Видно, кто-то выгнал за дурной нрав. — Как же, ты — и не живой? — с насмешкой произнёс Алексей. — Я же вижу. На мертвеца ты не похож. — А не нужно быть похожим, сокол, — продолжал улыбаться юродивый. — Главное, что шагнул к смерти и она тебя приняла как родного. — Плохие вещи говоришь, Микола. Побоялся бы Бога. — Бога не бояться нужно, а любить. Алексей не ответил. Поджал губы, отвел взгляд. У церкви больше никого не было — рассветная служба давно закончилась, близился полдень. — Пойдем, сокол, — сказал Микола, с трудом поднимаясь на ноги. Пес перевернулся на другой бок, резво подскочил, поняв, что его оставляют одного. — Помолимся. Хотелось ответить упрямо, по-детски: «Не пойду». Но Микола стоял и смотрел: ждал, улыбаясь. Над его головой с надвратной арки взирало молчаливое каменное солнце, а настоящее скрылось за облаками. Алексей глубоко вздохнул через рот — и закашлялся от морозного воздуха. Микола похлопал его по плечу, приобнял. И повел в церковь — теплую, сладко пахнущую благовониями. Перехватило дыхание: в пустом храме их шаги по каменному полу разносились эхом, затихали под высокими сводами. Алексей не был здесь со смерти Ирины — Ирина умерла, а церковь стояла, с тем же убранством и тем же запахом, щекочущим нос. Менялись митрополиты, умирали князья, а камень, заложенный святым Василием, не сдвинулся с места. Микола прошел вперед, через притвор к нефу, окруженному колоннами. Обернулся с улыбкой: — Не стой столбом. Алексей сделал шаг, второй. Со стен на него смотрели святые, чьих имен он не знал, а золотое Солнце под широким куполом озарялось светом из окон. Он перекрестился, описав ладонью круг от лба до сердца, и услышал, что Микола хмыкнул. — А у вас, иштаков, тоже свое Солнце над головой? Ужалило, закололо в груди. Алексей тяжело задышал через нос, мотнул головой. И ответил, притаив в голосе злость: — Нет. Наше Солнце — Обманщик. Ласковое, но безжалостное. И только Матерь Озёр, Ана Куллар… Он замолк. Стыд поднялся из груди к горлу, сжал виски каленым железом. Неужели не в силах держать за зубами поганый язык? Разве так положено говорить в Храме Божьем? Произносить имена, запретные, оскорбительные… Микола что-то сказал, но Алексей уже не услышал. Он выбежал на морозный воздух и пошел прочь от церкви. Не заслужил. *** — Как зовут? — кивнул Всеслав в сторону сокола. В новой соболиной шубке, с золотой серьгой в ухе он был похож на боярина, который наконец-то разбогател и теперь кичился достатком. Алексей поджал губы. Наедине с птицей он всегда был спокоен — ни единой поблажки, заупрямится — не получит ни кусочка. А с молодым князем хотелось ворчать, будто дед на печи. От церковного ладана всё ещё чесался нос. Он фыркнул и ответил: — Никандр. В честь эйдосского стратега, одержавшего победу под Ликеей, — не получилось сказать без гордости, проникла, смягчила голос. — Ты и про стратегов знаешь? — удивился князь. — Андрей Владимирович рассказывал, — смутился Алексей. — А-а… А мне не рассказывал. А я ведь его сын. Мне матушка рассказывала — она эйдосска по бабке. — Знаю. — Ты, небось, и по-эйдосски можешь? — Нет, — устало вздохнул Алексей. Никандр на перчатке переступил с лапки на лапку. — Только историю немного. Про Василия Великого и про царя Клеона. — Это славные истории. Славные. Алексею стало стыдно: почему он назвал сокола в честь стратега, а не кого-то из своих великих предков? Иштаков не волновал Эйдос: купцы бывали в Степи, но не задерживались. Соль озёр для них — яд, а больше иштакам предложить нечего. Их кровь — не вино, а молоко, их дети растут верхом на коне, а не в гимнасиях. — Зимой тяжело тебе будет учиться, — сказал Алексей, только чтобы больше не думать об Эйдосе. — Лучше летом, со слëтками. Но Никандр умный, ему уже больше года. Поучишься носить его, чтобы он к тебе привык. Потом посмотрим. — Хорошо, — вздохнул Всеслав. Волновался. Немудрено: Никандр был красивой птицей. С окрасом, точно кольчуга, и умными черными глазами. Поменьше других соколов, он стремительно обрушивался на тетеревов и уток, придавливая их когтями к земле. — Держи ровно, не дергайся. Всеслав осторожно поднял руку в плотной кожаной перчатке. Алексей пересадил на нее сокола: тот и глазом не повел. — Держи опутенки, чтобы не улетел. Князь не сводил взгляда с птицы. Никандр наклонился вперед и лениво встрепенулся. Обманчивое зрелище: потеряешь бдительность, и птица не станет тебя жалеть, схитрит, сделает по-своему. Ухватит кусок побольше, улетит подальше. — Если летом поймаем, поможешь воспитать? — с надеждой спросил Всеслав. — А ты, князь, разве не воротишься домой? — А я зову тебя с собой. Алексей кашлянул от удивления. — Ну нет, я при соколятне теперь старший. Даже если великий князь отпустит, не поеду. Пойдем к птице привыкать, раз уж ты захотел учиться. Он повел князя с Никандром в полесок за речкой, покрывшейся тонким слоем льда. Наступишь — захрустит, но не проломится. Знакомая тропка была присыпана ночным рыхлым снегом. Алексей шел впереди, чтобы князь не провалился ни в какую ямку. — А ты случаем не женишься летом? — донеслось из-за спины. — Поэтому не хочешь со мной ехать? — Нет, — холодно отозвался Алексей. Загорелось в животе, поднялось к горлу: как можно о таком спрашивать? Прошло чуть больше года, неужели ему нельзя погоревать еще немного? — А я вот женюсь. Слышал о твоей Ирине, жалко ее… Ай! Не кусайся! Алексей обернулся. Никандр ухватился клювом за воротник шубки и пытался разворошить мех, но от первого же свиста перестал. — Заскучал, — пояснил Алексей. — Но ничего, пусть сидит, привыкает. Будет плохо себя вести, клобучок наденем. Но больше всего ему хотелось надеть клобук на молодого князя. *** Вернувшись домой, он встретил Миколу. — Твой соколенок? — юродивый кивнул в сторону лавки. Алексей замер. В груди заворочалось, провернулось — будто кто-то сжал сердце рукой. Не к добру. Юродивый ждал ответа, беззлобно улыбаясь. — Ты чего здесь забыл? — выдавил Алексей. — Сюда чужим нельзя. Старик присел на корточки перед лавкой. Заглянул под нее и сказал: — Надо утешить, иначе так и будет. — Что ты говоришь? — голос сел от ужаса. Алексей прокашлялся, но лучше не стало. — Твой соколенок, — юродивый больше не спрашивал. — Плачет. Мы с тобой его утешим, и он наконец уснет. Плачет. Сморщенное синее тельце, хрупкие ручки в крови. Должен был плакать, но молчал. — Как же мне его утешить? Микола посмотрел на него с добротой, которую Алексей видел только на фресках в церквях. — Его душенька потерялась. Для начала нужно найти. Хлопнула дверь в сенях. Алексей распахнул глаза. Дом остыл — это Данила принес дров для печи. Начинался новый день в Васильеве.