Полюдье

В древние времена ценность человеческой души определялась тем, сколько она принесла жертв за свою недолгую жизнь. Продешевила — боги разгневаются, не дадут урожая и детей. Поэтому князья следили, чтобы животы идолов были полны. Имена их сохранились, но стали запретны. Поросло крапивой Варово капище, сравнялся с землей Стевин холм. Когда Микола был молод, он встретил волхвов — те прятались на болотах. У них завязался разговор: если человек колдует, разве это не Божий дар? Как человек может уметь то, на что не способен сам Господь? «Клевещете, — отвечал Микола. — Нет такого, чего не может Благое Солнце. Оно — исток и конец любого существования». Миколе было двадцать пять, он был молод и недоверчив ко всему новому, незнакомому. В двадцать он стал странником: побывал в Эйдосе, совершил паломничество до Тальфы. В двадцать три — перешел через горы и путешествовал по Джабалу и Абаядам до Ашмера, где были рождены первые люди. И вот вернулся в Аер, но не смог долго сидеть и молиться в Белореченском ските — дорога позвала на восток, в Дрягов, оплот колдунов и дурных вестей. Что ни год, то восстание, голод, мор, набеги кочевников. Там людям помощь Господа нужнее, чем изнеженным Солнцем речанам. С такой мыслью Микола и отправился в путь, с посошком и котомкой за плечом. Разных людей встречал, добрых и усталых до злобы, сытых и голодных. Всем помогал, не отказывал. А потом встретил волхвов. Им не нужна была ничья помощь — и в этом они были равны Миколе. О многом они говорили в те дни: о старых дорогах и погостах, о Боге и Дьяволе, о церкви и князьях. Когда князья возносили почести идолам, волхвы заботились о насущном: об урожае и болезни, о рождении и смерти. Пока князь с дружиной воевал на границах, люди надеялись на волшбу. В Дрягове как-то раз князь оставил жену, отправившись в поход. Наказал во всем слушаться ее и старейшин и не мыслил о беде. Но пришел враг и погубил княгиню. Не проснулась однажды утром, отравили. Не спасли ни идолы, ни волшба. Князь, вернувшись, впал от горя в безумие: искал убийц и казнил без вины. С тех пор волхвы и жили в лесах, на болотах, скрываясь от его гнева. Пусть и прошли многие годы, и забылось и имя его, и имя жены его, каждый в Полесье знает: в ноябрьскую ночь, как когда-то давно князья с дружиной собирали дань, Семарх забирает души виновных. Не найти суда, когда стол пустой, раздор и междоусобие. А с князем, что до правды слеп, и суда никакого не надо. Микола давно не считал года. Многое повидал и пережил, но всегда находил силы улыбнуться утреннему солнцу, даже скрытому облаками. Морозы в Васильеве были ласковые, щекотали волосы в носу и прикусывали пальцы. Микола ночевал в церкви, а весь день проводил на площади, приглядывал за горожанами и собаками, пел им о благих вестях и тепле Солнца. На пятый день, как он приехал, увидел митрополита — тот походил на старого филина: кустистые хмурые брови, редкая рыжина посреди седых волос. Одет был по-простому, на льняную белую рясу накинул красный однорядник с меховым воротником. Родом из Дораполя, он прославился как ревнитель правды и защитник веры. Отстаивал самость аерской церкви, на Четвертом Эйдосском соборе добивался признания местночтимых святых посланников. Митрополит прошёл мимо Миколы, сидящего на ступенях, взглянул краем глаза — и скрылся в церкви. А через час-другой вышел и осторожно спросил: — Добрый человек, это про тебя говорят, что ты Микола Странник? — Про меня, батюшка. А кто говорит? Микола улыбнулся. Под шубкой зашевелилось: из ворота высунулась сонная полосатая мордочка глиницкой кошки. Оглядела митрополита, принюхалась, заворочалась, пытаясь выбраться наружу. Микола распахнул шубку, под которой ничего не носил, и выпустил животину. Кошка спрыгнула на землю и поспешила по своим делам. — Каждый о тебе слышал. Ты Божий человек. — Лукавишь, митрополитушка. В Белограде меня побили, в Рожке — выгнали на мороз. Но я зла не держу. Константин поджал губы. Поразмыслив, присел рядом на холодные ступени и спросил: — Что же случилось в Глинице? — Тебе и знать не надо, раз сказал жечь. — Так положено. Гиблые места, запятнанные дьявольщиной, нужно очищать огнем. Когда придёт время, прорастет трава, и Солнце благословит эту землю на урожай. — А кто тебе сказал про дьявольщину? — Целый город за ночь так просто не опустеет. Это знамение темных времен. Если мы поймем, что там произошло, то избежим горя в будущем. Микола покачал головой, тревожно взглянул под ноги. Снег стоптался в гололёд: так и ум человеческий подтачивается, если думать только о бедах и смерти. Торжество Солнца не за тем дано человеку, чтобы бояться нового дня. — Дурные знамения, — начал Микола, — не от Дьявола, а от Бога. Дети согрешили, расстроили Отца своего. Знаешь, как говорят: диаконы перестали попадать на небо, потому как все служат не от чистого сердца. А если мы служим, не полагаясь на свет, чего ожидать от других? Перед глазами их тьма, и они слепо ищут пути к Господу. Митрополит взглянул на небо, скрытое в туманной дымке снежных облаков. Солнце за ними почти не грело. — Разве можно совершить что-то настолько ужасное, чтобы Господь разгневался на невинных? — Только у мертвых и спрашивать. Кошка показалась из-за угла княжеского терема, неся в зубах мышь. Засеменила через весь двор, растопырив усы, положила мышь у ног Миколы — а та очнулась и побежала. Кошка — за ней, мимо ног митрополита вдоль каменных церковных стен. — Мертвые не говорят, — тихо сказал Константин, задумчиво глядя на охоту за мышью. — Смотря кто спрашивает, — улыбнулся Микола. Волхвы могли. Они утешали беспокойные души, привечали, словно оставленных детей. Огоньки на болоте танцевали, взволнованные древней волшбой, звери несмело собирались на свет, чтобы проводить уставших в последний путь. Но в Глинице не осталось ни души. В ту холодную ночь Микола видел их горюющие по украденной жизни лица. Семарх пришел и забрал их, не молвив ни слова. В каких грехах были повинны глиничане? — Если правда есть на этом свете, она кажет себя, — мрачно сказал Константин. Он тяжело поднялся со ступеней и обернулся к Миколе. — Добрый человек, мы будем говорить с тобой и Софьей Вольговной. Ничего не утаивай, и тогда всем будет легче. — Но не посаднице. Митрополит не ответил. Вернулся в церковь, тихо притворил дверь. Микола взглянул на кошку: та довольно хрустела мышиной головой. — Доедай и пойдем, Серая. Проведаем твою хозяйку. *** Господь каждому племени определил место и долю. Когда потомки Андера и Фреи на островах Срединного моря сотворили великое зло, их погубило извержение Амвона. Древняя гора спала сотни лет, чтобы в один день похоронить народ философов и палачей. Возомнив себя выше божественного суда, они искали запретные пути на небеса. — Наше время еще не настало, — уверенно сказала Софья Вольговна, когда Микола рассказал ей эту печальную историю. В трауре по мужу и глиничанам она носила ту же одежду, что и месяц назад. Каждый день садилась на крыльцо терема и глядела на чужие дела. Такой, тихой и отстраненной, Микола и застал ее. — Откуда знаешь, посадница? Сложив руки на коленях, Софья смотрела устало и тяжело. Тени залегли под ее глазами, лицо осунулось, но не растеряло красоты. — Глиница — мой дом, и мне все в ней знакомо. Люди бывают и злы, и добры, но я знаю, что глиничане не заслужили смерти. Если Господь определил для нас этот путь, значит, он найдет успокоение для невинных. Со двора раздался лай: черный лохматый пес помчался к воротам, в которые въехал князь со своими людьми. Андрею Владимировичу шел сороковой год, он был статен и высок. В русой бороде виднелась редкая седина. Спешившись с гнедой, он снял шапку и крикнул что-то тиуну, Фëдору Бетюку. Тот выскочил из своего дома и поспешил к князю, путаясь в ногах. А потом князь взглянул на Софью. Несмело, на краткий миг. — Говорить с нами будет, — уверенно сказал Микола. — Пусть говорит, — безразлично отозвалась Софья. — Правда одна. — И какова же? Софья спрятала замерзшие ладони в рукава мужниного кожуха. — Правда в том, Микола, что моих детей не было среди погибших. А значит, нет для меня ничего важнее, чем отыскать их. С княжеской помощью или без нее.