Полюдье

В день, когда Господь явил себя в Солнечном лике, Он оставил тень. Тень боялась света и днем пряталась на обратной стороне Солнца, а ночью — на обратной стороне Луны. Везде, где горит огонь, есть частичка Господа; там же, где непроглядная тьма, Дьявол вершит свои порочные дела. Он никогда не победит свет, но стремится отвернуть от него людей. Завлекая грешников в ночь, он убеждает их, что земная жизнь слаще горней. Но жизнь дана людям, чтобы заслужить вернуться на небеса. Иди праведными путями, почитай отца и мать, восславь свет, данный Господом, и не ищи Его во тьме. Спускаясь на землю, тьма искушает людей, обещает, что никто не заметит их греха. Но Господь не исчезает, когда заходит солнце. Солнце — лишь один из Его ликов. Когда Алексей был маленьким, о солнце он знал одно: что оно восходит и заходит каждый день. Словно колесницу, его тянут за собой красногривые лошади. Чем старше он становился, тем больше историй слышал: о том, как Солнце лукавило — давало свет, но не тепло, слепило глаза путникам, чтобы те не видели его природы. А однажды, лет за десять до рождения Алексея, солнце погасло. Исчезло с небосвода и обратило день в ночь. Духи блуждали, не в силах отыскать лучи-тропки, и шаманы долгие-долгие дни собирали их по всей Степи. С того дня над миром висела великая тень. Ждали знамений и испытаний и находили их в мелочах и нелепицах. В мертвых птицах и ранней зиме. В одиноких путниках и болезнях. Ночью вьюжило, завалило пушистым снегом. С самого утра Данила чистил дорожки, а Алексей убирал снег с крыши соколятни. Приближалась Серебряница — день, когда родилась луна. На Серебряницу улицы должны быть чистыми, а душа — спокойной, иначе черт найдет, чем искусить. Чтобы не ступал за порог, на крыльцо клали колючие венки и запирались на всю ночь. Пережив темное время, люди радовались и не скупились на подарки. Глухо упал на землю ком снега с крыши; Алексей опустил лопату и оперся на нее ладонями. Оглядел птичник: нет ли где прорех, через которые будут задувать сквозняки. Посмотрел в сторону леса, одетого в белое. Работы оставалось много, но впервые за долгое время Алексей ощутил покой в душе. По левое плечо будто подул ветерок — обернувшись, он понял, что это был рукав посадницы. Она пронеслась мимо, не замечая ничего вокруг. — Ты осторожнее, Софья Вольговна! — окликнул ее Алексей. — А то снегом с крыши прибьет. Она испуганно вздрогнула и развернулась, переступила с ноги на ногу, чтобы вернуть равновесие. Лицо ее было красным, но не от стыда, а от недавней злости. Брови и скулы еще не успели расслабиться, заострились в недовольстве. Сегодня она была в очелье с серебряными кольцами и платке, и все в той же шубе с мужского плеча. — Все хорошо у тебя, посадница? — мягко спросил Алексей. Софья Вольговна дрожала, будто вот-вот расплачется. Или закричит. Открыла рот, но так ничего и не сказала. Алексей прислонил лопату к птичнику и теперь не знал, куда деть руки. Засунул их в подмышки и сказал: — Там дальше речка и лес, всё замело, не пройдешь. — Я не знала, — потерянно отозвалась Софья. — Ты откуда такая прибежала? — От князя. Алексей кивнул. Андрей Владимирович умел наговорить жестоких слов, но всегда был справедлив и судил по правде. — И чего сказал князь? Софья скривилась, задышала громко через нос. — А что он скажет? Ничего они с митрополитом не скажут. Ничего. Мы с Миколой одни остались, но что с него возьмешь, он блаженный. Господь говорит с ним, но окольными путями — не разберешь. А я… А кто мне поверит? Только Микола видел, что ночью творилось в Полюдье. А я спала. — Мой холоп, Данила, говорит, что ваше Полюдье — языческий праздник. — Мало ли что твой холоп говорит, — фыркнула Софья. — Так в Борянской земле издавна поминают предков. Не помянем — быть беде. — Не уберегло это вас от беды, — вырвалось у Алексея. Посадница побледнела. Взглянула зло. — Не потому глиничане погибли, что молитвы не уберегли, а потому что по наши души пришел Семарх. — Это еще кто такой? Софья всплеснула руками. Покачала головой и не ответила. — Ты прости, посадница. Я живу у князя уже десять лет, но дальше Белоречья ничего не видел. Она вздохнула. — Не страшно. Ты молодой, еще наслушаешься сказок. Алексей переступил с ноги на ногу. Оглядел посадницу — та притаптывала снег кожаными башмачками. — Пойдем, я тебя согрею и угощу обедом, — предложил Алексей. — Считай это извинениями за дурной язык. Софья поджала тонкие губы, но кивнула. *** Алексей не приглашал гостей с поминок Чеглока. Данила, только завидев Софью Вольговну на пороге, принялся причитать, точно старая ключница: где достать чего на обед, не слишком ли холодно в доме, какую подушку подложить на лавку. Софья несмело улыбалась ему и говорила, что ничего не нужно. Обедали кашей с хлебом. Софья не снимала верхней одежды, хотя Данила натопил печь так, что у Алексея вспотел затылок. Он вытянул ноги под столом и откинулся на стену. А потом вспомнил, что в доме гостья, и выпрямился. Посадница ела кашу помаленьку, набирая только на край ложки. Больше оглядывала избу и думала о чем-то своем. — У тебя есть жена, Алексей Федорович? — наконец спросила она. Обычный вопрос, чему удивляться? Дом слишком большой для него с Данилой, вот и спросила. — Была. Похоронили год назад, — тихо ответил Алексей. Софья кивнула. Взглянула на Закатный лик — красные лучи над входом в избу. За порогом — иной мир, мир смерти и мрака. Люди были рождены во тьме, в нее и уйдут, но там, в Божьих чертогах, никому не пригодятся ни глаза, ни уши. Ибо душа человеческая выше телесного и познаëт мир через Божью благодать. — Упокой Господь ее душу, — все еще глядя на закатные лучи, сказала Софья. — Да будет так, — отозвался Алексей. Обедали в тишине. Когда Ирина еще была жива, они тоже сидели вот так за столом: во главе — Чеглок, Алексей по правую руку, а Ирина по левую. Всегда ели молча, чтобы трапеза шла во благо, а не в праздность. В Степи все было иначе: за едой старшие делились историями и советами. Младшим нужно было слушать внимательно и не перебивать. Так и в Аере на пирах — князь с дружиной говорит, а прочие молчат. Алексей всегда был из прочих. Но теперь-то он старший в семье? Потому что один остался. Как и Софья Вольговна. Может говорить. Вдовство — почтенная участь. — Когда я был мальцом, знал Михаила Нежатича. Софья с интересом взглянула на него. — Он забирал меня из Степи, — продолжил Алексей. — Привез к великому князю в Белоград. Но я по-вашему тогда совсем не знал. Михаил Нежатич пытался меня учить по дороге, но я думал о том, как бы сбежать. И все-таки он относился ко мне по-доброму. Пусть его путь к Господу будет легким и светлым. — Я помню, — удивилась Софья, — Михаил рассказывал. Но я не ожидала, что тем мальчиком был ты. — Иштаков в Аере много, но среди всех я единственный, кто ханов сын. — Так ты заложник? — Когда-то был. Принял веру — стал свободным человеком. Софья кивнула, задумчиво посмотрела в пустую плошку из-под каши. — Спасибо, что помянул Михаила Нежатича. Я хотела сходить в церковь, поставить свечи за упокой его и глиничан. Да только в Васильеве не найдется столько свеч, чтобы поставить всем. — Ничего. Главное — душой быть с ними. Алексей не знал, откуда берутся в нем эти слова. Будто не он сторонился церкви и боялся сойти за язычника. Вспоминал степных идолов и не мог уснуть, не проверив женскую половину дома. Праведности в нем было столько же, сколько и в пьянице на площади. И только на схожее горе его душа откликнулась, очнулась от долгого, мутного сна. — Всё хорошо, но теперь не хочу появляться на глаза митрополиту, — криво улыбнулась Софья. — Вдруг сочтет, что ведьминой дочери нельзя подходить к алтарю. И Данила, сидевший у печи, вдруг предложил: — А ты, Софья Вольговна, сходи в рыбацкую часовенку. Там простой люд молится, никто не осудит. Так и оказался Алексей у маленькой деревянной часовни на краю Васильева. Вокруг было кладбище рыбаков и ремесленников, уходившее солнечными крестами вдаль, к лесу. Данила проводил их и вернулся домой. Алексей осторожно открыл скрипучую дверь и пропустил Софью. Та вошла, опустив голову и прижав руку к сердцу в тихом благоговении. Алексей прикрыл дверь, чтобы сквозняк не потревожил огонь. Ставни были закрыты, и алтарь освещался лишь одной лампадой и почти догоревшими свечами. С дальней стены сурово взирал Рассветный лик — красный солнечный диск, обрамленный языками пламени и тенью от медного креста на алтаре. Тишина и покой, и ни души, кроме них двоих. Софья зажгла новую свечу, осторожно поставила ее на алтарь. Оглянулась на Алексея, замершего на пороге, и протянула ему ладонь. Ничего не сказала. Сердце билось так сильно, будто вот-вот упорхнет пугливой птицей. Алексей шагнул ближе в полузабытьи, принял руку и поразился, какая она холодная даже после снятых рукавиц. Когда бы он позволил себе держать за руку кого-то, кроме жены? Но и он, и Софья вдовцы — отныне их жизни не подчинялись старым законам. Алексей зажег по свече, за Ирину и Чеглока, и за своего сына, оставшегося без имени. Софья взглянула на Солнечный лик и, не разжимая рук, произнесла: — При свете этого дня мы возносим хвалу Тебе, Господи, Защитник и Утешитель. Алексей замер. Когда хоронили Чеглока, он не смог сказать ни слова из этой молитвы. Горло сжалось, но ладонь посадницы придавала уверенности. И Алексей продолжил вместе с ней: — Только Ты знаешь пути домой и можешь по ним провести. Будь милостив к усопшим, подари им покой и прости все грехи, вольные и невольные. Помяни Василия Чеглока и дочь его, Ирину, и неродившегося сына нашего. И вслед потянулись имена, пропетые тихим, печальным голосом Софьи: — Помяни мать мою, Анну Никитишну, и мужа моего, Михаила Нежатича, и Марфу, и Степана Кошкина с женой и детьми, боярина Тимофея Кузьмича, купцов Вышатичей, Владимира Нового и Василия Бороду, Якова Иванова, жену и детей его, Бакуню Григория, Федора Бочкина и жену его Дарью, Алексея и Андрея Бочкиных, Данислава Жданова, Веденю Антонова, Худяка Истому, Филата Векшу, Андрея Горлова, жену его, Федосею, детей их, Федора, Гридю, Ирину, Грача Иванова, Василия Стечкина, Даншу Иванова, Истоминых Никиту, Терентия, Ивана, Буяна Никитина, Бориса Ивановича Кобылу, Якуша Чадова, Строевых Гриню, Степана, Василия и Андрея, Сдобника Лариона, Анну, Федотову вдову, с сыном Микулой, Власа Никитича и жену его, Духаню, Хозиных Алексея, Ивана и Василия и жен их, Анастасию, Улиту и Ефимью… Имена лились, не тронутые слезами. Алексей вслушивался в них, пытаясь запомнить, но не мог. Глядел на огни свечей, почти не моргая. Пение Софьи глухо терялось в деревянных стенах, но оставалось жить в сердце. И тогда Алексей увидел в тенях печальные лица, взывающие о спасении.