Полюдье

Когда мать Софьи оставила Глиницу, светила полная луна. Холодный декабрьский вечер опускался на город. Топили печи и бани, по-черному. Софья спала и не знала горя. Ей было шестнадцать — первый год замужества. Утром отец появился на пороге и, сняв шапку, сказал: — Мать утопла. Холопка Марфа охнула, схватилась за сердце. Михаил Нежатич пошел с отцом к Соже, искать тело. Ничего не нашли, кроме проруби. — Подождем до весны, — сказал Михаил. Но и весной не всплыло, не прибилось к берегу. — Значит, ушла, — твердила Софья. Муж качал головой. Отец опускал взгляд. Глядя на полную луну, Софья думала лишь об одном: если ушла, то почему? Неужели жизнь в Глинице опротивела? Неужели разлюбила отца? Неужели… Позвала нечистая? Ответа уже не сыщешь. Растаял лед на реке, застыл новый, сменились луны, да и Глиницы скоро не станет. Все отныне неважно. — Луна так светит, что и огня не нужно, — сказал Алексей Федорович. Они сидели на завалинке и смотрели на звезды. Рядом теплое плечо — и уже не так тоскливо. После молитвы в часовне не получалось думать о дурном. Алексей молод и многого не понимает, но Софья не видела в нем зла. Пусть хмурит темные брови и грубит от горячей степной крови. Тот, кто скорбит по ушедшим, заслуживает дружбы. Софья взглянула на него, высокого и чернявого, с волосами, собранными на затылке кожаной лентой, и вновь посмотрела на небо. — Моя мать говорила, что наш род отмечен лунным светом. Дьявольским. Оттого и удача наша скоротечна и кончается горем. — Жуть. Так правду говорят, твоя мать — дьявольская дочь? Софья прищурилась, глядя на луну. Та не менялась, сколько бы людей ни рождалось и ни умирало. — Не знаю, Алексей Фёдорович. Знаю только одно — мои дети наследовали ее дар. — Колдовской? — Его. В полнолуние Дьяволу некуда спрятаться. Он показывает хвост и рога, и человек понимает, кто перед ним. И не боится. Прогоняет, если чист душой. Так почему же мать приняла его в ту декабрьскую ночь? Морозило. Софья пошевелила онемевшими пальцами в рукавичках. Как мать и Аня ушли в такие холода? Неужели колдовство так сильно жжёт душу, что становится невыносимо жить в натопленной избе? Дальше от огня, в снег. В ледяную прорубь… На луне, безмолвно глядящей на них с неба, не было ни хвоста, ни рогов. — Пойдем греться, Софья Вольговна, — сказал Алексей. — Если хочешь, оставайся у меня. Софья улыбнулась — обветренные губы защипало от боли. — Спасибо, Алексей Фёдорович. Вернусь к княгине, чтобы не потеряли. Всë же меня завтра будут судить. *** Микола появился в Глинице одним весенним солнечным днем. Прошло два года с исчезновения матери, Софья воспитывала первенца и носила под сердцем Аню. Микола ходил по окрестным деревням и лечил животину: заговором успокаивал боль у хромой собаки, оживлял теленка, родившегося мертвым, выхаживал брошенных птенцов. Вот и сейчас, на холодном полу княжеской палаты, баюкал в раскрытых ладонях воробья с подбитым крылом. Плечом он касался колена Софьи, сидевшей на лавке. Софья шоркала башмачком по ворсу красного джабальского ковра, по листьям и причудливым линиям, и глядела на князя. Андрей Владимирович сидел во главе палаты, по правую руку от него — митрополит Константин, по левую — сын Всеслав. Вдоль стен на лавках покашливали, вытирали текущие носы незнакомые бояре. В каменных стенах топи печь, не топи — выдует тепло, просквозит. Вопросы сыпались, выкашливались, лились неиссякаемым потоком. Андрей Владимирович не тревожился, слушал, не дрогнув ни рукой, ни коленом. Высокий, с прямой спиной, он был одного возраста с Михаилом Нежатичем и вместе с ним ходил на иштаков. Когда-то давно он приехал на их свадьбу в Глиницу. Подошел к растерянной, испуганной Софье и колюче расцеловал ее в щеки: «Будешь невесткой мне, Софья Вольговна, покуда Михаил мне брат». Стояло жаркое, душное лето. За шиворот стекал пот, осы тонули в чарках с мёдом, но гости пили и веселились. Софья, крохотная, низенькая, глядела на молодого князя и не могла вымолвить ни слова. Теперь ее голос звучал в холодной палате, словно церковный колокол: — Ни мужу, ни глиничанам я никогда не желала зла. И как жена может помыслить против мужа, а посадница — против людей? Омыли всех, отпели, похоронили — больше тысячи. Всех записала, не пожалела листов. Солнце всё видит и знает, что моей вины в этом нет. Всю ночь Полюдья проспала крепко, а поутру… Она притихла, не справившись с горечью. Голос сорвался, обрушился вниз. Микола похлопал ее по ступне в башмачке и сказал: — Верно говорит Софья Вольговна. И я там был, вот только не спал. — И что видел? — серьезно спросил Андрей Владимирович. — Говорил уж, князь. Семарха с его дружиной. Кто-то из бояр засмеялся. Софья повернула голову: широкоплечий молодой дружинник шепнул что-то соседу на ухо и случайно встретился с ней взглядом. Смутился. Кашлянул и примолк. Митрополит Константин спокойно спросил: — Микола, почему ты решил, что это Семарх? — Да мне и решать не нужно, видел я его по осени, и не раз. Лицом мертвец, а глазами живой. Дела у нас схожие: я — подметаю тропинки к Господу, он — выносит сор. Да только сор не выносить надо, а сжигать в печи. Ему-то кажется, если спрячет дурную душу, заберет на болота, то зла в мире меньше станет. Но дурную душу надобно лечить, а не прятать от глаз. Светом и любовью привечать, учить, как разводить огонь, чтобы не перерос в пожар. Душа, даже если заплутала на земле, может упокоиться, найти приют у Господа. Но Семарх не возвращает, не воспитывает усопших; он копит их, словно змей серебро, и болота под Дряговом разрастаются, пухнут от прибывающих гнева и печали. — Что же, по-твоему, люди в Глинице были злы? — терпеливо выслушав, спросил митрополит. — Заслужили такой участи? — А это не мне, а Господу решать. — Никогда Семарх не забирал столько живых, — вмешалась Софья. От волнения ее голос был хриплым. — Спросите кого угодно по всей Борянской земле — он забирает только тех, кто увидит его в ночь Полюдья. Поэтому мы закрываем ставни и двери и крепко спим. — Но Миколу он не забрал, — отметил великий князь. — Я и так душу Господу отдал, зачем меня забирать? — засмеялся Микола. — Посадница говорит, как принято в ее земле, но в Дрягове знают: живых он не забирает, потому что верит в раскаяние. — Так значит, в Глинице был не Семарх? Микола помрачнел. Птенчик в его ладонях встрепенулся и полетел под потолок, будто никогда не калечился. — Он, княже. Да только что-то в нем переменилось. А что, не скажу. Помолчали. Митрополит Константин посмотрел на Софью и спросил: — Софья Вольговна, верно говорят, что твоя мать была колдуньей? — Так говорят, — холодно ответила она. Сжимая в ладонях край Аниного пояска, она принялась наматывать его на палец. — И что однажды исчезла, прокляв глиничан? — Не исчезала, — сказала Софья сквозь комок в горле. — Утопла. И никого не проклинала. Если и грешна, то лишь в том, что себя погубила. — И зачем ей нужно было себя губить? Софья размотала ленту пояса с пальца, чтобы намотать ее вновь. Глядя на узоры ковра под ногами, она копила внутри тревогу. Голова кружилась, завитки сливались в одну линию. — Лгать перед Богом не стану, — ответила она. — В Глинице ей не было житья. Соседский сын умер, и молва обвинила матушку. Бояре снова зашептались. Всеслав Андреевич, до этого молчавший, поерзал на скамье и сказал: — Это старые дела. Вернемся к Полюдью. — Неважно, старые или нет, — спокойно возразил митрополит. — Колдовство служит злу долгие годы, и отзвуки давней волшбы возвращаются, когда их меньше всего ожидаешь. Скажи, Софья Вольговна, правду говорят, что твоя мать родилась на болотах? В ушах зашумело. Софья сглотнула, но не помогло. Откуда знает? Откуда знал Алексей Фёдорович? Неужели Микола рассказал? Или молва разошлась аж до самого Белограда? — Владыка, много что говорят, но того никто не видел и знать не может. — И что от Дьявола была зачата? Ладони вспотели. Из края пояса вылезла ниточка — Софья дернула ее, и узор расползся. Ничего. Зашьет. — Дурных языков мы не слушали. Спросите у отца моего — когда женился на матери, никто об этом не говорил. Мать из купцов, как и он, родители ее, мои дед с бабкой, — глиницкие старожилы. — Откуда тогда слухи? Софья замялась. Лгать не будет. — Да, матушка родилась в Дрягове — но не на болоте, а в избе. Гостили тогда у родни. Бабку никто в грехе не уличал. Кто-то из бояр воскликнул: — Княже, так если ворожила — значит, и есть дьяволова дочь! Андрей Владимирович хмуро глядел на Софью, сложив крепкие ладони на коленях. — Софья Вольговна, скажи честно, ты сама колдовала? Как мать? Она подняла взгляд, затуманенный злыми слезами. — Никогда. Никогда! — Тогда кто мог навлечь беду? Кто? Русые волосы, темные сны, венки сухостоя над дверью, плошка кутьи на подоконнике для тех, кто еще может вернуться… Лес, исхоженный молодыми сильными ногами, ремесленная сторона Глиницы, где яркими красками расписывают посуду. Ладони в охре, мазки киновари на щеках. Платье, задранное до колен, чтобы удобнее было мочить ноги в пруду. Аня. Не скажет. Солжет. — Не знаю, Андрей Владимирович. Не знаю. Знаю только одно: среди мертвых мы не нашли моих детей, а значит, их забрала нечистая. — Может, еще найдутся. В Листвянке или другой деревне. — Если не искать, не найдутся. Если Софья останется в Васильеве, затеряются следы, не отыщется ни видока, ни послуха, которые знали бы об Илье и Ане. Все позабудут о них, как о досадном случае. Никому не нужны будут, кроме матери. Воробей, круживший под потолком, зацепился когтями за кованую решетку оконца, из которого в палату лился полуденный свет. Наступало время молитвы.