Полюдье

Удел человеческий — умирать. Когда святой пророк Иоаким встретил Бога, он спросил: «Зачем человеку дана жизнь, если ему предстоит встретить смерть?» Господь, явившийся ему столпом света, ответил: «Затем дана смерть, чтобы ценилась жизнь. Ибо тот знает ценность жизни, кто трудился и оберегал ближних. Бессмертие тела развращает душу: не имея страха, не обретешь мудрости». Иоаким ужаснулся: «Боже! Неужели и ты смертен, раз наделен величайшей мудростью?» И Господь сказал: «Как сын покидает отчий дом, так и вы однажды останетесь одни. А покуда нуждаетесь в отеческой руке, Я пребуду с вами, чтобы наставить на путь истинный». Случилось это в Ашмере, на десятый год царствования Набала. Пророк Иоаким оставил слова Господни в священных свитках, передававшихся его племенем из поколения в поколение. Когда настало время покидать родную землю, в Эйдосе свитки перевели и принесли Слово Божие во все уголки мира. Когда-то Аер был эйдосской колонией. Прозвали его так из-за просторных зеленых равнин, в которых дышалось легче, чем на влажном побережье. Вот только колонисты не знали, что за равнинами следовали бескрайние леса Борянской земли — до нее непросто добраться ни одинокому путнику, ни целому войску. Заплутают, потеряют собственные следы. Если придут со злом — в лесах их встретят острые стрелы. Только святому Василию, князю речанской крови, удалось подчинить воинственных борян. С тех пор князья из Белограда отправляли своих сыновей на стол в Рожок, а митрополит назначал архиереев. Власти у тех было много, а вот ума недоставало. Микола знал, потому как пытался вести с ними разговоры. Тяжкая доля — видеть то, что скрыто от других, но осуждать слепых — значит, прослыть большим глупцом. Поэтому Микола не судил, а проповедовал. Когда он был молод, белоградский князь Владимир Всеславич пригласил к себе на службу иноземцев — нордманнского рыцаря с конницей. Вместе с ними прибыл и лекарь, родом южанин, загорелый до черноты и улыбчивый. Было это на второй год после затмения, которое Микола наблюдал воочию. Тот день предвещал Долгую Ночь — погибшее время, когда Господь оставит своих детей строить лучший мир. Частичка мирского, частичка божественного — все соединится и обретет потерянный смысл. Человек найдет путь в дом, сотворенный им самим. Тогда, тридцать лет назад, южанин принес с собой ворох знамений: духов в цветастых масках и сухой горячий ветер. Была засуха, за ней голод, а затем — самый большой урожай за многие годы. Микола бродил по торговым улочкам и угощался одним яблочком в день. Однажды он встретил южанина, примерявшего соболиный воротник, и спросил у него по-эйдосски: «Добрый человек, это ты принес с собой суховей?» Южанин обернулся. В глазах его мелькнула тревога, но он улыбнулся: «Нет, дружище, за мной следует прохлада в жаркий день». «Тогда откуда пришел ветер?» «Ясно, откуда — от потревоженных мертвых. Злятся на судьбу, хотят смерти другим. Когда-то они помнили свои имена, а теперь в них нет ничего человеческого, только старые, извратившиеся желания». С тех пор Микола состарился, повидал многое: умертвий, встающих из могил, безутешных матерей, молящих о воскрешении сыновей, мужей, приходящих к женам после смерти. Но есть колдовство, а есть — возжигание свеч на алтаре, есть заговоры, а есть — молитвы. Господь уготовил таким, как Микола, более тяжкую долю, чем иным: жить в одиночестве и видеть чудеса краем глаза. Смерть ищет ласки, и Микола дает ее, стирая боль и гнев; смерть ищет покоя, и колдуны подчиняют ее, чтобы показать свою силу. Софья Вольговна не была колдуньей, и все-таки ее мнили таковой. — Княгиня на сносях, — сказала она вечером после суда. Они сидели на печи в доме соколика и грели замерзшие ступни. Данила на лавке плел лапти, одним ухом слушая разговор. От горячей каши, осевшей в животе плотным комом, хотелось спать. Микола ел мало, но от добра не отказывался. Нет ничего благого в том, чтобы отталкивать протянутую руку; аскеза — в борьбе со страстями, а не с чужим милосердием. — И что же, совсем не выходит из терема? — Совсем плоха на вид. Бледна и печальна, — сказала Софья, рассматривая свои ладони в полумраке, освещенном единственной лучиной. Раз — потянула заусенец, дернула, закровило. Микола звонко шлепнул ее по пальцам, чтобы не ковырялась. Ни ойкнула, ни возмутилась, лишь убрала ладони в рукава. — Должно быть, зиму не переживет. Потянуло сквозняком: хлопнула дверь в сенях, и в избу вошел Алексей. Стряхнул снег с волос, снял кожаные сапожки и понес их сушить у печки. — Замело всё страшно, — пожаловался он. — Перенес птиц в сени, чтобы в птичнике их не продуло. Данила воскликнул: — Только чистое сено постелил!.. — От тебя убудет? — закатил глаза Алексей. — Тиун мне по шее надает! — Тебе не тиуна надо бояться, а меня. Микола засмеялся. Алексей бросил в их сторону смущенный взгляд и кашлянул. — Согрелись? — Да, Алексей Фёдорович, — кивнула Софья. — Спасибо тебе. — Оставайтесь ночевать. На улице ни зги не видно. — Пожалуй, останемся, — улыбнулся Микола. — А ты, Алекша, занес бы соколенка — ему без тебя грустно. — Никандра? — смутился Алексей. — Чего его заносить? Он уже на жердочке спокойно сидит. — Послушай доброго совета. Не оставляй дитятку, пока мала. — Будь по-твоему… — растерянно согласился Алексей и ушел обратно в сени. — Микола, не поучай людей зазря, — скривилась Софья. Поправила подол, помахала ногами в шерстяных чулочках, словно девица. — Молодых поучать — благое дело. — Это Алексей Федорыч вас еще слушается, а вот тятьку тиуна — со скрипом, — сказал Данила. — Горячей крови хочется свободы, вот и огрызается. В сенях снова хлопнула дверь: раздались приглушенные недовольные голоса. В избу вошел молодой князь и, завидев Миколу с Софьей, опешил. Снял шапку и наклонил русую голову. — Не ожидал, что вы будете здесь. — А мы теперь с сокольничьим друзья, — похвастался Микола. Софья фыркнула, но ничего не сказала. Всеслав Андреевич неуверенно мялся у порога. Вошел Алексей и раздраженно толкнул его локтем, чтобы двигался. На деревянной подставке с жердочкой он нес соколенка. Красавец — небольшой, но сильный, лоснящийся от сытости. Никандр — имя, достойное сына своего отца, умелого охотника, дикого и свободного, схватившего не одного зайца и перепела. Когда Микола жил в монастыре, он читал историю стратегов — наместников эйдосского басилевса в Аере. Много войн они провели, но еще больше — свадеб. Женили местных вождей на своих дочерях и строили по белокаменному дворцу в память о празднике и по храму — в память о войне. Алчность их была так же велика, как и военное мастерство. Вот только никакое мастерство не спасло их, когда пала Эйдосская империя. — Матушке совсем нездоровится, — печально сказал князь. Сел на лавку рядом с Данилой и вытянул ноги к печи. — Данила, лучина почти прогорела. — Сейчас, княже, сейчас, — затараторил малец, пытаясь доплести лапоть. Плел он так неумело, что Микола спрыгнул с печи — поясницу обдало горячей болью — и выхватил обутку из его рук. — Зажигай, Данила, я доплету. Так медленно плетешь, что на лето не напасешься. — Да раньше дядька плел… — заворчал Данила. Алексей посадил сокола у стола, парой умелых движений надел клобучок, чтобы не тревожился среди незнакомых людей. Почесал пальцем серую шейку и спросил: — Так что с княгиней? Всеслав тяжело вздохнул. Взглянул краем глаза на Миколу, на его худые морщинистые руки, выплетавшие лапти на деревянной колодке. — Не ест и не спит. Бродит по ночам. — Должно быть, скоро родит, — заметила Софья. — Рано… Рано ещё, — потерянно отозвался князь. — Микола, ты бы посмотрел ее. — Это княгиня попросила? — Нет. Это я прошу. Данила зажег свет. По встревоженному лицу Всеслава побежали тени. В избе было тесно, задувал ветер, рассеивающий жар печи. Пятеро людей вокруг стола — словно семья, пережидающая метель. И еще трое — мертвые, безмолвные души в поисках тепла. — Сходим, — кивнул Микола. — Иначе ночь не переживет. Данила, как доплетешь — вернемся. — Куда ты в снег, Микола? — нахмурилась Софья. — Сам заболеешь. — Меня никакая хворь не берет, посадница. Сколько прожил — ходил босым и горя не знал. — Я дам тебе сапоги, Микола, — взволнованно предложил Алексей. — Надевай, не отказывайся, — строго сказала Софья. Словно хозяйка в доме. Микола улыбнулся. — От добра не откажусь. В добре и помощи и сам не отказывал. Вот только люди вокруг заблуждались: не мог он ни лечить, ни воскрешать. Все чудеса — от веры и искренней молитвы, и упования на волю Господа. Каждое существо на земле — Его создание, и только Он ведает, кому жить, а кому умирать. А Микола внемлет посланиям и знает, как их толковать. Знамение — гибель глиничан. Знамение — Константиново слово о сожжении Глиницы. Знамение — болезнь княгини. В княжеском тереме было натоплено так, что за шиворот стекал пот даже после мороза. У постели княгини вертелась повитуха, обтирая полотенцем ее лицо, шею, руки, ноги. Горела единственная лучина над изголовьем. Микола сел на пол у кровати, чтобы казаться маленьким, как ребенок, и спросил: — Вышеслава Борисовна, давно молилась? Княгиня повернула к нему голову. Темные волосы разметались по простыням, со лба капнул пот. Она держала руки на животе, скрытом под одеялом. — Вчера, — тяжело, будто сквозь сон, сказала она и прикрыла покрасневшие глаза. — Ты ведь Микола из Глиницы? — Из Глиницы ли, из Белограда или из Рожка — везде я нахожу приют. Но то, что Миколой меня звать — это правда. — Андрей говорил, что сегодня был суд над тобой и посадницей. — Был, княгиня. — И что решили? Что-то внутри зашевелилось, предостерегло. Непростая женщина, ох непростая. Князь Всеслав беспокойно заговорил с другой стороны комнаты: — Матушка, не стоит тебе тревожиться понапрасну. Лучше скажи, как себя чувствуешь. Вышеслава закашлялась от смеха. Недоброго. — Столько людей умерло, а мне не тревожиться? Что же будет дальше — и в Васильеве всех ведьма погубит? Митрополит мне сказал, что за ней следует нечистая. И нам сидеть теперь и ждать? — За посадницей следую только я, — улыбнулся Микола. — Неужели я похож на Диавола? Княгиня успокоила кашель и взглянула на его макушку, видневшуюся над кроватью. — Слышала я о тебе, Микола Странник. Что не признаешь ни иереев, ни митрополита. Что ходишь по городам и проповедуешь. Знай же — если связался с колдовством, придется отвечать перед Богом. — Каждый день отвечаю, матушка-княгиня. Повитуха испуганно сидела в углу, не смея сказать ни слова. Всеслав тоже молчал. — И если посадница и вправду ведьма, у нее один путь — в монастырь. Таково слово митрополичье. Такова воля Константинова.