Полюдье

Закатное солнце золотило листву, грело щеки уходящим теплом. Софья сощурилась, глядя на деревья, окружившие ее кольцом. Теплое дыхание коснулось шеи; обернувшись, она задела локтем белогривого коня. Невысокий, но крепкий, он устало опустил голову и беззвучно, глубоко дышал. В сбруе, но без стремян: ни телеги, ни всадника. Софья осторожно погладила коня по горячему носу и тихо спросила: — Ты откуда взялся такой красивый? Собственный голос показался непривычным, слишком глухим и севшим. Конь мотнул головой, боднул в плечо. Софья отступила на шаг; конь прошел мимо, к деревьям, за которыми начиналась тьма. Махнул хвостом, будто подзывал. — Ты куда? Софья ступила вперед — под ногой хрустнула ветка, не издавшая ни звука. Солнце проводило ее последними лучами, и за спиной сомкнулась чаща леса, окутала непроглядной ночью. Лишь белоснежный проводник не терял света, будто насытился им днем и теперь дарил его заблудшим. Софья взялась за узду и позволила вести себя сквозь темноту. Проступали деревья, словно рисунки на камнях; земля была влажной и мягко проминалась под ногами. Шаг за шагом, и вдалеке показался лунный свет — они вышли на опушку у небольшой реки. Конь остановился, намереваясь поспать. На берегу сидел мужчина, темноволосый и печальный. Склонившись над водой, он разглядывал ее течение. — Здравствуй, добрый человек, — сказала Софья. — Рыба ловится? Он поднял голову и устало ответил: — Нет, княжна. Только мертвецы. Ей хотелось возразить: никакая она не княжна, а простая боярыня, но не осмелилась. — И много их, мертвецов? Мужчина смотрел черными-черными глазами. На коленях его лежал меч; плащ держался на нортенской фибуле в виде змея. — А ты погляди, княжна. Она шагнула к воде: сапожок оставил след во влажной земле. Темная, не тронутая лунным светом река неспешно несла опавшие листья. Плюх — откуда-то сверху упала веточка, взбаламутила воду, пустила круги. Софье показалось, что она наконец увидела отражение полной луны — но это оказалось лицо. Бледная девица застыла под черной слюдой, мирная и безмолвная. Поплыла по течению — и Софья вскрикнула, обожглась страшным осознанием: — Мама! Мама! Заспешила вдоль по берегу, путаясь ногами в траве, хотела кинуться в тёмные воды, но крепкие руки удержали: — Не плачь, княжна. Здесь таких, как она, не счесть. Ведь не зря волхвы говорят: где мертвым дорога — там живым погибель. — Неужели и ты волхв? — не оборачиваясь, спросила Софья. Она тяжело дышала: тело матери уплыло за речной порог, скрылось в ночи. Он засмеялся. — Нет. Волхвы — те живут волшбой, а я — войной. — Зачем же считаешь мертвецов? — Чтобы не бродили по земле, не тревожили живых. Поднялся ветер, зашелестела листва, возвращая голоса птиц. Софья обернулась. — Так ты князь, — тихо сказала она. С черными глазами. *** Утром пришел тиун, Федор Бетюк. Низкорослый, но широкоплечий, он тяжело поднялся на крыльцо и громко постучал в в дверь сеней. Софья спала у печи, измученная кошмарами, поэтому не слышала ни звука. Бетюка встретил Алексей Федорович: в сени тут же намело, стоило открыть дверь. Вьюжило страшно. Бетюк захлопнул за собой, отряхнулся, снял шапку и сказал: — Посадница у тебя? — Да… Да, у меня, — растерянно отозвался Алексей. Он только проснулся — зимой всегда хотелось подремать подольше. — Ясно. А то потеряли. Микола так и не вернулся от княгини. Видно, переночевал в тереме, чтобы не идти в непроглядную метель. — А зачем ищете? Бетюк замялся. Почесал взмокший затылок и вздохнул: — Вышеслава Андреева просит. Тревога ошпарила виски — не к добру. — Посадница еще спит, пускай переждет метель у меня и вернется. Тятька покачал головой: — Плохо княгине. Правду знать хочет. Давай, подымай ее и пойдем. Горло сдавило от злости: как же так можно? Посадница — не повитуха и не лекарка, чтобы звать ее посреди непогоды. Да даже если согрешила — разве княгине ее судить? Бетюк увидел его сомнения и сурово произнес: — Алекша, княгине перечить — все равно что князю. Коли случится что, молва и посадницу, и нас с тобой обвинит. — Нельзя так. — Не нам решать, что можно, а что нельзя. Алексей сжал зубы, но кивнул. Ругаться с князем он не хотел. В натопленной избе спали Софья Вольговна с Данилой. Никандр сидел на жердочке и вертел головой в клобучке, недовольный и голодный. Алексей тихо прошел на женскую половину, присел у лавки и тронул посадницу за плечо, скрытое платком. Она вздрогнула и спросила: — Что случилось? В темноте он не видел ее лица, но чувствовал, что она напугана. — Ничего. Просто нужно вставать. Княгиня тебя потеряла, Софья Вольговна. — Хорошо, — только и ответила. Горела единственная лучина. Слабый свет шел от прогоревших углей в печи. Алексей растормошил Данилу и сказал ему подкинуть дров. Ледяной ветер завывал с улицы, продувая избу насквозь. Хотелось спать. В такую погоду больше нечего делать. Бетюк грузно сел на скамью и положил мокрую шапку на стол. Взглянул на Рассветный лик над входом и перекрестился. За печью тихо молилась Софья Вольговна. И Алексею бы помолиться, да стыдно. Когда все уйдут, тогда взглянет на солнце над дверным проемом и попросит за посадницу. Чтобы с той не приключилось больше зла. Софья вышла на свет, тихо поприветствовала Бетюка и спросила: — Здорова ли княгиня? — Не спала всю ночь, Софья Вольговна, — ответил тиун. — Просит тебя. Посадница ничего не сказала. Постояла, прижав ладони к поясу на животе, и наконец кивнула. Алексею показалось, что он услышал детский плач посреди свиста метели. *** По матери Вышеслава Борисовна приходилась родней эйдосским базилевсам, оттого и кучерявились непослушные черные волосы, и кожа белела только зимой. До приезда в Васильев Софья никогда с ней не виделась, только получала весточки через мужа — о княжеских детях, о здоровье княгини, о богоугодных делах ее. Ни слова дурного Михаил не сказал, потому и Софья не мыслила зла. Княгиня была немногим ее старше, но родов пережила больше. После смерти первенца Софья так и не смогла понести. Уже родились и Аня, и Илья, старшему подходил тринадцатый год: широкоплечий в отца и кроткий в мать, он радовал всех глиничан добротой и улыбкой и помогал по хозяйству. Софья зашла в сени, вытряхнула снег из сапожков. Не уберешь снег — промокнут онучи, заболеешь. Тиун Бетюк громко захлопнул дверь и потоптался на месте. — Ну, посадница, ты осторожнее. Не серчай на княгиню, если тяжелым словом обидит. — Я ни на кого зла не держу, — тихо сказала Софья и вошла в натопленный терем. Там, на сдвинутых лавках, у самой печи лежала княгиня: бледная и мокрая. Сладко пахло потом и горько — полынью. Повитуха носилась вокруг больной, промакивала полотенцем лоб и шею. Та не издавала ни звука и только глубоко дышала, отчего живот ее поднимался будто надутый ветром парус. Софья вспомнила о Глинице и о покровах, в которые облачали мертвых. Повитуха взглянула на нее и шепнула княгине: — Посадница нашлась. Вышеслава, не открывая глаз, ответила: — Пусть сядет и побудет со мной. Даже не обратилась по имени. Укололо, но обида быстро схлынула: грешно злиться на больного человека. Софья села на дальнюю лавку, выпрямила спину. Княгиня уснула, и сидеть без дела стало невыносимо. Повитуха ушла, и они остались одни. В тереме не на что было смотреть. Резное Закатное солнце пряталось в тенях под потолком. Стол да лавки, да сундуки и печь. Так же, как в доме посадника в Глинице. Софья намотала на палец край пояса и распустила, чтобы намотать снова. И тогда княгиня сказала, будто не засыпала: — Правду про тебя говорят, Софья Вольговна? — Смотря что говорят. — Что ты ведьмина дочь. Не было сил ни злиться, ни тревожиться. Софья холодно ответила: — Правда. — И что сама колдуешь? — Не научена. Будь жив Михаил, ты бы о таком не спрашивала, княгиня. — Но он умер. Софья затянула пояс на пальце так сильно, что тот побелел. — Верно. И все, кто был в Глинице, тоже, кроме меня и Миколы, и пропавших Ани с Ильей. Ты судишь меня по дурной молве, Вышеслава Борисовна, хотя прежде не знала меня и не видела дел моих. В Васильеве некому за меня поручиться, но каждый глиничанин сказал бы, что я никому не желала зла. Всегда по правде судила, хозяйство вела, как могла. Если обидела кого — просила прощения. — Никто тебе не поверит, — устало сказала княгиня. — Даже если не хотела, навлекла беду. Значит, Дьявол нашел к тебе путь, и ты его впустила. Софья хотела возразить, но осеклась. Сдавило в груди, и сегодняшний сон проступил так ясно, будто был наяву: река, полная утопленниц, и князь с черными глазами. Язык онемел, стал тяжелым и неповоротливым. Какие слова оправдают ее, если во сне она видела Семарха?