Полюдье

Говорят, что все дороги сходятся в Эйдосе. Там, в золотом городе, обласканном морским ветром, говорят на сотне языков, но каждый понимает другого, почувствовав тяжесть монет на ладони. Люди в Эйдосе ничего не боятся, ведь мнят себя выше других. Кусочек этой земли в Аере — Дораполь. Построенный колонистами много лет назад, он стоял на побережье как купеческий город, свободный и неприступный. Когда-то князья пытались восседать в нем подобно древним стратегам, но местные потомки эйдосцев, давно смешавшиеся с речанами, выгоняли их снова и снова. Когда Микола был в Дораполе последний раз, вече судило, нужен ли им князь с дружиной, или справятся одним ополчением. Бояре в Белограде мечтали о том, что однажды и они смогут вертеть князьями, как им вздумается; но Андроники владели и силой, и хитростью, не зря вели свой род от победителя при Патавии. Когда Микола был молод, он любил читать истории об эйдосских героях, щуря глаза в монастырской библиотеке. А затем он повзрослел и понял, что каждый герой смертен и равен перед Господом. Пришла Серебряница — ночь, в которую запирали двери, не пуская лунный свет за порог. Родные ложились вместе, прижавшись ближе, чтобы не забрала нечистая. Всех ведь не заберет — глиничане посмеялись бы. В Борянской земле Серебряницу почти не праздновали. Молились и закрывали двери, но никогда не радовались следующим утром. Страх перед Полюдьем был сильнее страха перед Дьяволом. На печи Микола спал рядом с Софьей, внизу на лавках — Алексей и Данила. Снились птички да птенчики в огненном оперении: они прыгали вокруг и обжигали пятки. Простой сон, не из тех, которые приходили к беде или счастью. Искры, что когда-то давно впервые были высечены Андером, плясали под веками, кусали за пальцы. Микола беззвучно передернулся и проснулся. Снизу доносились голоса: это тихо разговаривали Алексей и Софья. Данила заливисто свистел носом во сне. Микола не хотел, но подслушал: — Пройдет Серебряница, и меня отошлют в монастырь. — Нельзя же без вины. Пускай собирают всех, кто тебя знает и поручится. — Из таких остался только мой батюшка. — Вот пусть его и привезут. Софья промолчала. Микола прижимался щекой к теплой ладони и уже почти уснул, когда она решилась ответить: — У него много дел в Глинице. Пока город не сожгли, нужно всё уладить. Некому, кроме него, ведь это земля его предков. — Тогда надо бежать. — Если сбегу, решат, что виновна. Голос Алексея сорвался, стал громче: — Но ведь и в монастырь тебе нельзя, Софья Вольговна! — Нельзя. Но и лукавить я не хочу, поэтому буду говорить правду. — Это не лукавство, — горячо возразил Алексей. — В Васильеве ты не найдешь правды, ведь здесь нет твоих детей и этого твоего Семарха. А только они могут подтвердить, что ты не виновна. — Есть Микола, и все равно мне не верят. А он блаженный! Блаженным Микола себя не считал, ибо благодать не снисходит, а возделывается: так и человек не блаженен, а дела его благостны. — Ты себя совсем не жалеешь, посадница. — Не могу жалеть, пока мои дети одни и страдают. Притихли. Микола приоткрыл глаза и увидел под потолком две огненные птички: они кружились, легонько касаясь друг друга и расходясь в стороны. Так все-таки не зря приснились. — Тогда беги, Софья Вольговна, найди их, — уверенно сказал Алексей. — А я за тебя поручусь и перед князем, и перед митрополитом. Софья вздохнула. — Я тебе чужой человек, Алексей Фёдорович. Ручаться за меня — последнее дело. Громко захлопнулась дверь в сенях. Данила подскочил с места, запричитав: «Кого принесло!..», но осекся, увидев Софью и Алексея. Микола привстал на локтях, вглядываясь в сумрак избы. Слабая полоска света шла от углей в печи, тьма скрывала лица. Отворилась дверь: сутулая тень остановилась на пороге. Это был Всеслав Андреевич. Он тяжело вздохнул и сказал: — Так и думал. Не спите. У меня плохие вести. — Что-то с княгиней? — забеспокоилась Софья. — Нет, но… — Всеслав замолк. Не смел перешагнуть порог. Из сеней в дом проник холод: соколы за спиной князя заволновались, заголосили. — Родила. — Живого? — Да, — с трудом ответил он и добавил: — Уродца. Никто не ахнул, не удивился. Повисло тяжелое молчание, опустившееся на голову, словно чугунный венец. Данила зажег лучину и вздохнул: — Господи, помилуй княжье дитя. Дело плохо. Микола слез с печи, держась за поясницу, подвинул Всеслава и захлопнул дверь. Князь потерянно встал в углу избы, опустив руки. — Это не первое и не последнее знамение, — сказал Микола. — Их будет больше и больше, покуда мы не найдем Семарха. Собирайтесь. Я проведаю княгиню, и мы отправимся в Глиницу на рассвете. Сам себе поразился: заговорил, словно тысяцкий перед ополчением. Прошли те времена, когда он горячо брался за дело и со строгостью смотрел на тех, кто ленился. Микола взглянул на Всеслава Андреевича, и тот сказал: — Я тебе верю, Странник. И тебе, Софья Вольговна. Раньше не верил, пока не узнал получше. И Алексей вам верит. Он людей к себе не подпускает, а вас приютил. Это чего-то да значит. Злые люди думали бы о том, как сбежать — а ты, Софья Вольговна, вся в мыслях о детях и правде. На суде и говорили только, что о твоей матери, о ее колдовстве. Но твоей матери давно нет, а ты — есть. И не тебе ее грехи замаливать в монастыре. Я своих отца и мать почитаю, и митрополита Константина тоже, но в этот раз они не правы. Собирайтесь. Берите мои сани, Борис и Каша отправятся с вами. Я вам напишу грамотку, чтобы знали, от кого вы. А с отцом буду сам говорить. — И ты, сокол, бери с собой Никандра, — добавил Микола. — Он нам пригодится. — Мне с вами? — опешил Алексей. От удивления он даже вскочил на ноги. — Как же мне так уехать, бросить птиц? — Я присмотрю! — воскликнул Данила. — Дитю твоему тесно, холодно спать под лавкой. Пойдешь с нами — узнаешь, как его утешить. Алексей замер, руки его мелко задрожали. — Откуда ты знаешь про лавку? Микола мягко улыбнулся: — Сынок, так я их всех вижу. И вышел в сени. Поправил плохо севшие лапти, запахнул кожух и отправился в ночь, освещенную яркой серебряной луной. От первого же шага снег приветливо хрустнул. Позади донеслось: — Постой! Постой, Микола! Алексей выбежал вслед за ним в одной рубахе и онучах. Схватился за перила на крыльце, прокричал: — Почему мне нужно с вами, чтобы упокоить его? Микола повернул голову и весело ответил: — Потому что ты сам еще дитя, сокол! В пути и трудностях повзрослеешь и поймешь, каково быть отцом. *** В тереме пахло кровью и кислым потом. Натопили так, что не вздохнуть. Микола утер лоб рукавом и подошел к спящей княгине. Помолился за ее здоровье и взглянул на стену над изголовьем. Нет лучины — дурной знак. Каждый, кто входит в мир, должен быть благословлен светом. Микола потряс за плечо повитуху, дремавшую на краю лавки. Та испуганно встрепенулась. — Тише, матушка, не пугайся. Дашь взглянуть на дитятку? Глаза у повитухи были опухшие, заплаканные. Она с трудом села и горестно сказала: — Не надо тебе смотреть, божий человек. Хоть допекай в печи — не выйдет толку. Весь страшненький, крошечный… Не доживет до утра. Слава Богу, матушка княгиня справилась. — Зажги лучину над ее головой и помолись. Многое она вытерпела и заслужила любви. Повитуха закивала тяжелой головой и поднялась. Микола взглянул в сторону печи — там лежал безмолвный сверток. Не боясь, он заглянул внутрь и увидел ребенка, алого, размером с его ладонь. Через половину тела шло родимое пятно в форме месяца. Рожденный в ночь Серебряницы, ребенок нес на себе дьявольский отпечаток. Микола прикрыл его простыней и перекрестил. — Пусть душа твоя найдет путь, озаренный Солнцем, ибо не согрешил ни в чем; чист и невинен, как горный ручей. Нарекаю тебя Александром, защитником человеческим, чтобы знали имя твое в Божьих чертогах и приняли, как любимого сына. — Неужели я была в чем-то грешна? — донесся усталый голос княгини. Микола обернулся. Повитуха зажгла лучину, и теперь бледное лицо Вышеславы Борисовны озарилось благим светом. — Это только тебе да Господу дано знать, княгиня. Сил улыбаться не осталось. Микола присел на лавку и оперся ладонями о колени. Вышеслава отвернула лицо в сторону и сказала: — Софья была у меня этим утром, и вот что случилось. — Она такая же мать и женщина, как и ты. Тяжелая доля выпала ей, а теперь и тебе, но в этом нет вашей вины. Есть зло, которое не подвластно человеку; оно приходит в дом, не спросив разрешения. Его не задобрить, не подчинить — это зло дано нам в испытание. Только сохранив любовь к ближнему, мы сможем пройти его и не потеряться на пути. Ведь Дьявол слаб и не может творить, а человек в силах возжигать огонь и возделывать землю. Помни, матушка княгиня, есть страдание, предназначенное нам Господом, и есть зло, что мы взращиваем в мыслях. Замыслив дурное, мы вскармливаем зверя. Замыслив благо, мы укрепляем душу. Княгиня не ответила. Блеснула слеза на ее белоснежной щеке, спряталась в ворохе темных волос. Микола оставил на лавке латунный крестик и вышел в предрассветную дымку. *** Во дворе сокольничьего дома тихо переругивались Каша и Софья. Княжеский отрок дергал себя за черную бородку и возмущался: — Ну и зачем нам это с собой везти? Софья сидела на снегу, обняв сундук, и говорила: — Либо с приданым, либо я остаюсь! Алексей Фёдорович осторожно взял ее под локоть и попытался поднять на ноги — не получилось. Софья выдернула руку и гордо взглянула на собравшихся вокруг юнцов. Микола посмеялся над ними. Под шубкой у него спала Серая — прибежала, поняв, что уезжают без нее. — Ставьте сундук, и поедем, — сказал он. — Не такой уж он и тяжелый, в Васильев же привезли, так и увезем обратно. Каша закатил глаза, но согласился. Они с Борисом седлали коней, а Софья, Микола и Алексей с Никандром сели в сани. Утро стояло теплое — после Серебряницы в Аере зима всегда шла на спад. Всеслав Андреевич отворил им ворота и проводил в добрый путь. В предрассветном сумраке он казался взрослее своих лет — и стал таковым.