Полюдье

Исходив землю вдоль и поперек, Микола обрел веру в людей. Как бы ни был зол человек, Микола всегда находил в нем частичку, достойную милосердия. Не от того, что Микола был добр по природе, а потому как возделывал в себе любовь. Это был непростой путь: по юности лет Микола мог и накричать, и поколотить, и бросить в беде. За каждый свой грех не расплатился — расплачивается до сих пор, преумножая добро и свет. Когда был дитём, приходили вещие сны: кто родится у матушки следующим, когда отелится корова и скоро ли пойдут дожди. Дожди сбывались через раз, а телят и младенцев Микола всегда видел хорошо. Маленькие огоньки, тускло мерцающие в темноте — души еще не рожденных. Чем старше Микола становился, тем больше замечал: грустных лиц, усталых спин, сгорбленных под тяжестью воспоминаний. Они приходили ночью, а днем спали. Микола молчал и только глядел с печи по углам, где сидели девицы, загубленные его дедом. Дед уже давно упокоился, а девицы — нет. Про них Микола тоже никому не говорил. Так и жил, пока не сбежал в монастырь: одним днем стало нестерпимо слышать голоса, которых больше никто не слышит. Думал, от Дьявола, мерещится всякое и приходят тревожные сны. В монастыре молился, молчал, прилежно учил Писание. Но нечистая не отпускала. В саду жил дух святого Дионисия. Микола встретил его однажды ночью, когда не мог уснуть. Удивился, спросил: «Откуда будешь, отец?» А Дионисий ответил: «Здешний я, как умер, так и остался». Почему ходит неприкаянным на земле, сам не знал, но объяснил Миколе так: «Если я не с Господом, значит, на земле нужнее». И так святой Дионисий начал учить Миколу вере и созиданию. — И почему же ты ушел из монастыря, Микола? — спросил Борис, грея замерзшие ступни у очага. — Нечего там делать человеку, желающему узнать мир; монастырь — все равно что крепость в осаде: выживает сам в себе и радуется, когда из-за стен получает на пропитание. Каша, сидевший рядом, хмыкнул. — Слышу, наш друг недоволен, — заметил Микола. — Да доволен я, — отмахнулся Каша. — Понять только не могу: с чего ты взял, что тебе привиделся святой Дионисий, а не Дьявол? Микола улыбнулся и кинул в очаг комочек шерсти, вычесанный у Серой. Кошка спала на его коленях и даже давала пощипать пух у хвоста. — А ты никогда не узнаешь, сынок. Только верить и остается. Вера — тяжелое испытание, особенно для тех, чья жизнь полна потерь и страданий. Микола все потери переносил с легким сердцем, а страдания принимал как урок, но и его порой посещали сомнения. Так уж устроен человек: злится на то, чего не понимает и не может удержать в узде. Пути Господни таковы, что каждый знает их, но мнит, что в силах найти дорогу покороче и поровнее — да только самая короткая дорога оканчивается глупой смертью, а не благом. В Дораполе встречались, словно на перекрестке, разные вероучения, но дорапольские дороги широки, и потому они расходились мирно. Церкви солярной ортодоксии соседствовали с капеллами мориан, входы в которые зияли тьмой. Каждый раз, когда Софья с Миколой проходили мимо этих каменных зданий, холодных и лишенных особой резьбы, посадница отворачивала голову и поджимала губы, будто ей не хотелось видеть, как живут чужаки. В один из зимних дней в главном городском храме, вотчине дорапольского митрополита, Микола тихо спросил Софью и Алексея: — В чем разница между светом и тьмой? В зимнюю пору храм полнился свечами, которые дарили яркое сияние мозаике и золоту. Без огня они потеряли бы свой блеск, потускнели бы, как фрески мориан, скрытые в темноте холодных капелл. Софья удивилась, но ответила: — Тьма — первородное, а свет — сотворенное. — Говоришь, как славная ученица, посадница. Но то — к человеку, а что Господь? И тьма, и свет были Им сотворены. Софья поджала губы, взглянула на фреску, посвященную Первому дню, где Андер и Фрейя, облаченные в синие одежды, вели свой народ, сверяясь со звездами в ночи. Господь смотрел на них свысока, спрятав лик за тьмой. Но из-за туч уже вышли первые лучи Рассветного солнца, пока невидимые первым людям, и это дарило надежду. — Для Господа и правда нет разницы в дне и ночи, — наконец сказала Софья. — Но человек слаб и не всегда отличает правду от лжи. Микола улыбнулся. Алексей неловко мялся рядом, сложив ладони за спиной. Смотрел на солнечный венец на фреске, под самым потолком. — А ты как думаешь, сокол? Он вздрогнул, не ожидая вопроса. — Микола, не мне рассуждать о вере. — А кому же еще? — Знаешь ведь, — нехотя ответил Алексей. — У Софьи Вольговны хорошо выходит, она праведную жизнь ведет. А я — поганый. — Не говори так, Алексей Федорович, — шепотом возмутилась посадница. Мимо них прошел юный служка, следящий за возжиганием свеч. — Тебя солнцевали перед Богом, и теперь ты можешь говорить с нами, как дорогой брат. Не бойся, мы смеяться не станем. Алексей покачал головой, сжал зубы, чтобы не сказать что-нибудь обидное. Микола погладил его по напряженному плечу, задержал ладонь на лопатке. — И заставлять не станем тоже, сынок. Софья серьезно кивнула, без тени улыбки. Алексей ничего не сказал, виновато опустил взгляд. Так и разошлись в разные части храма. Софья молилась перед святой Евстигнеей о здоровье своих детей, Алексей — опустился на колени в самом темном углу, молча глядя на золотой крест, возвышающийся над алтарем. Микола оставил их наедине с печалью и сомнениями, потому как не мог облегчить первое и исцелить от второго. Какие слова ни говори, если сердце не готово, человек им не поверит: посчитает тебя льстецом или обманщиком даже при самых благих намерениях. Подходить к человеческой душе следует так же, как к больному дитя: с осторожностью и лаской. Софья Вольговна была женщиной, для которой честь — не пустой звук. Она держалась с достоинством княгини и кротостью истинно верующей, но это не мешало ей яро защищать правду. Алексей Федорович происходил из других краев и другой крови, и потому боялся просить помощи там, где не справится один. Микола тоже был таким в юности: молчал и взращивал терпение, да только не мог взять в толк, что без руки ближнего человек обрекает себя на одиночество. Быть тем, кто только отдает, но не принимает — есть гордыня. Лишь к самой старости Микола научился позволять себе слабость и глупость, и так познал суть человеческую — любовь. Когда-то святой Дионисий сказал ему: «Есть время для ума и время для сердца; оба из этих времен надобно проводить в любви к мудрости и человеку, ибо мудрость — Слово Божие, а человек — Его главное творение». — И как же, ум и сердце совсем не соединить? — озабоченно спросил Борис. Каша, уставший от его вопросов, закатил глаза. Но не встал и не ушел, сидел у очага и слушал. — Надо жить так, чтобы сердце с умом друг другу не мешали, а благоволили. Найдешь середину между ними — обретешь любовь к себе и к миру. Серая соскочила с колен Миколы и с важным видом потопала к хозяйской кровати. — Так, пока будешь примирять, вся жизнь пролетит, — высказался Каша. — Дальше своего носа ничего не увидишь. — А что есть жизнь, как не вечная борьба с нашей слабостью? Человек не научен летать, но может оседлать коня; каждый однажды примет смерть, но надеется ее отсрочить. В этом есть смирение ума и огонь сердца. Одно противостоит другому, и наше дело — находить мудрость где-то между. — Если так все поделить надвое, то и зло с добром нужно мирить. — Каша! — недовольно воскликнул Борис, за что получил пинок по пятке. — Нет, друг наш все верно говорит, — вмешался Микола. — Есть добро, которое не обходится без зла, и зло, невозможное без добра. Сами посудите: бежав от митрополичьего суда, мы пошли против церкви, а значит, нарушили договор между первосвященниками и Господом, заключенный тысячу лет назад в Ашмере. — Если митрополит с князем судили несправедливо, разве мы не сделали хорошее дело? — не унимался Каша. — А я-то думал, ты не рад, что мы сбежали! — возмутился Борис. — Не скажу, что судили не по правде. Только правда у митрополита с князем своя. Не видели они того, что было в Глинице, а значит, и не могут знать, верить ли нашим словам. Господь рассудил бы, да оставил это дело людям. — И что, если бы посадницу отправили в монастырь, это было бы благом? — нахмурился Каша. Борис притих, взволнованно глядя на друга. — Для тех, кто боится грядущего, это стало бы утешением. Вот только утешаться чужим страданием — скверное дело. Поэтому мы и здесь. Нельзя прожить жизнь, никого не обидев, потому малое зло должно исходить из большого добра. Для того и нужны Законы Божии. Каша яростно взъерошил черные волосы и вскочил с лавки. — Нет, Микола, какие-то другие законы у тебя! Если так судить, то любого грешника можно оправдать! Ведь каждый думает, что творит благо себе и другим. — Верно, верно. А теперь подумай, сынок, почему Господь не всех принимает. Каша задохнулся. — И почему? Микола пожал плечами. — Хочу, чтобы ты рассудил. — Вот и рассужу! — рыкнул Каша и выскочил на улицу так рьяно, будто ему прижигали пятки. Борис виновато взглянул на Миколу и сказал: — Ты не тревожься, он остынет и прибежит извиняться. Микола улыбнулся. — Ему не за что извиняться. В его годы я так же говорил с иереями. В обители меня еле терпели. — Да ну, не верю. Ты добрейший человек, Микола. — Тяжкий труд — сохранять данную нам от природы доброту. Не каждый справляется. И я трудился, и Каша трудится, да горячая степная кровь в нем играет, просит свободы. — Так ты заметил. — Да, да. Пусть кожей бледен, темен глазами и головой: должно, быть сын или внук полонянки. Вдвойне в вере таким укрепляться приходится, бороться с миром и злыми людьми, чтобы заслужить самые малые почести. Микола об этом никогда не забывал. Он лег на лавку и уснул. Снился испеченный матерью хлеб и сладкий кисель. Все бы отдал, чтобы еще хоть раз попробовать.