Полюдье

Зима в Дораполе походила на медвежью спячку. Эйда была щедрой хозяйкой: они не знали голода, проводили вечера за беседами у очага и были тепло одеты. Все горе и зло остались за каменными городскими стенами, такие далекие, что казались давним кошмарным сном. Будто закроешь глаза, и не было ни опустевшей Глиницы, ни затерявшихся в снегу следов. Софья поддавалась дремоте, засыпала на лавке или на чужом плече. Спала урывками, а по ночам вслушивалась в темноту: как похрапывают собаки, как бормочет во сне Алексей Федорович, как весь длинный дом тяжело вздыхает под порывами ветра, словно древний великан, пригласивший гостей в свое чрево. Семарх приходил к ней во снах молчаливой тенью на краю леса. Исчезал, стоило только моргнуть. Его белоснежный конь провожал Софью до опушек, залитых дьявольским лунным светом, и не давал теням подойти слишком близко. В одну из ночей Софья спросила Семарха: — Как зовут твоего коня? Прячась за деревьями, он ответил: — Буран. Дар от степного хана. — Буран, — повторила Софья и прижалась щекой к горячей лошадиной шее. — Это достойное имя. А как же зовут его всадника? Звук имени подхватил ветер, унес вверх вместе с опавшими листьями. Когда-то Семарха звали иначе: никто из ныне живых не помнит, как, да и он не помнит тоже. Буран горячо выдохнул, взбрыкнул. Софья отстранилась и сказала во тьму: — Оставь меня, князь. Не мучай. Не оставил. Софья, только нашедшая немного мира в душе, вновь помрачнела. Глядела сквозь друзей и гостей и не видела лиц, погруженная в мысли. Когда в дом Эйды пришли торговцы из иштаков, зимовавшие в Дораполе, Софья спросила их: — Правда ли, что у Семаргана был белоснежный конь? Старший, Темир-бай, взглянул на нее из-под кустистых черных бровей и мрачно сказал: — Госпожа, ты таких слов не говори. Не то будет беда. — Неужто и вам нельзя его поминать? — Жестокий дух, сильный. Шаманы говорят, что он может душу из тела вынуть. Младшие иштаки притихли. Алексей сидел к ним спиной у очага. Софья взглянула на его напряженную спину. В груди заныло, засвербило: каково ему среди соплеменников? Знают ли они, что он ханов сын? И если узнают, то что скажут? Молодые глядели на алексеева сокола с восторгом и тихой завистью, но заговорить не смели. А, быть может, и говорили, но Софья того не видела. — И как же ваши шаманы с ним справлялись? Темир-бай покачал головой. Залпом выпил медовуху из кружки и вытер усы рукавом. — Госпожа, откуда мне знать. Я только торгую. Ответил, будто отмахнулся, но Софья не обиделась. Кто она, а кто они. Выдавать тайны чужим — обрекать на опасность родных. Так, за гостеванием и беседами, и прошел первый месяц зимы. Иштаки гостили через день: видно, договорились с Эйдой о кормлении. Длинный стол вмещал всех: и трех сыновей с невестками, и старших внуков, и иштаков, и беглецов из Васильева. Дети по северному обычаю ели отдельно от общего стола, места обсуждения взрослых дел. Софья привыкла быть в стороне — пока муж говорит, жена молчит, но теперь она сама по себе, и слова рвутся из груди так, что не удержишь. Эйда тоже была вдовой и понимала её. — Уже очень давно, — говорила купчиха, — как не стало моего мужа, отца моих сыновей. С тех пор его дело перешло ко мне. Мы с сыновьями торговали пушниной по великой реке Майн, от края Севера до Эйдоса. — Почему дело не осталось старшему сыну? — полюбопытствовала Софья. Эйда рассмеялась, щуря медовые глаза. — Ага, так я ему и отдала! Пропил бы или проиграл в кости — или еще хуже, разделил бы с братьями. Нет, Софья Вольговна, чтобы дело спорилось, нужна крепкая рука. А сыновья мои — мягче козьего сыра. — Разве не тяжело одной без мужа? — Не тяжело, если не даешь себя ранить злым языкам. Софья покивала. Да, этому ей еще учиться. — А тебе удел достался? — спросила вдруг Эйда. — Или забрали? — Не знаю, что мне досталось, матрона Эйда, — вздохнула Софья, глядя на свои ладони на коленях. Грязные ногти, сухая кожа. Платье не меняно уже месяц, с самой Серебряницы. — Мертвые земли да мертвые люди. — Ну, ну, не нагоняй туч, — покачала головой Эйда. Она села поудобнее в постели и, дотянувшись до Софьи, похлопала ту по плечу с силой, которую не ожидаешь от старой женщины. Софья потерла плечо и криво улыбнулась. — Нагоняй, не нагоняй — в Глинице, старой или новой, мне уже никогда не будет места. — Как найдете этого вашего Семаргана, спроси с него, пусть платит тебе виру за всех убитых, — фыркнула Эйда. — А по правде — как все закончится, забирай свое. Разве Глиница была ее? Посадник собирал подати и кормился с земли. Но Михаил был пришлым, место досталось ему не по отцу, а по заслугам. Софья знала, что где-то под Белоградом у Михаила осталась вотчина — но она никогда не бывала в тех местах. Как ее встретят, если она приедет? Как убийцу или как вдову? Что о ней говорил Михаил, когда возвращался туда? Уже не узнать. Всё, что осталось — приданое Ани. Меха, серебро и посуда. — Это очень хорошая работа, — сказала Эйда, когда Софья решила показать ей блюдо с зайцами. — Да, в Глинице была лучшая полива. — Работа сохранилась, так что, быть может, и ремесло когда-нибудь возродится. Софья пожала плечами. — Не знаю. Без мастеров будет тяжело. — А у меня для тебя есть подарок, — вдруг сказала Эйда, грузно поднимаясь с лавки. — Не нужно мне никаких подарков, хозяйка, — неубедительно засопротивлялась Софья. — Нужно, нужно! Эйда порылась в сундуках у стены и выудила шерстяное зеленое платье с воротом, отороченным беличьим мехом. Встряхнула его, развернула перед Софьей и с гордостью сказала: — Когда была молодой, красовалась. Теперь красоваться нечем, так что пусть будет твое. Ты его подшей, и сядет как родное. Давай примерим. Эйда выше, шире в груди и бёдрах: платье накрыло Софью с головой, заскользило по нательной рубахе. Рукава длинные, широкие, спадали с плеч, а ноги путались в подоле. — Хорошо, хорошо же, — приговаривала Эйда, обворачивая платье поясом. Затянула, придержала пальцами ткань так, будто она уже подшита. — Держи. Крикнула невестке на северном, и та принесла медное зеркало, большое, в полроста — такого даже у белоградского князя не найти. Софья вгляделась в мутные очертания, замерла с трепетом в сердце. Неужели это она? Волосы растрепались, накрыли плечи ворохом соломы, платье было велико, но расставаться с ним не хотелось. Цветом не травы, но хвойного леса перед грозой. И за столько лет не износилось, ниточка к ниточке. Софье показалось, что в отражении ее глаза вспыхнули пламенем — но то был лишь отблеск свечи. Если подшить, будет как раз, будет в радость. — Спасибо, матрона Эйда, — сказала она и несмело улыбнулась. Раздался грохот — дверь на дальней стороне зала распахнулась, ударилась об стену, повалив с гвоздя деревянный ковш. На пороге показались Борис и Каша, поддерживающий друга за плечо. — Дверь закрывайте, хватит холод впускать! — возмутилась Эйда. — Прости, хозяйка, — натужно сказал Каша. Софья пригляделась и поняла, что Борис почти не стоит на ногах. — Что стряслось? — растерянно спросила она, не зная, волноваться ли ей или злиться, что отроки загуляли. — Да так. Храбрец один нашелся. Подведя друга к ближайшей лавке, Каша усадил его и утерел пот с лица воротом рубахи. Борис не поднимал головы, но Софья заметила, что у него разбита губа. — Борис! — воскликнула она и, подобрав подол, заспешила к нему, огибая лавки. — С кем это ты подрался? Борис только покачал головой. Хотел было поджать губы, да больно. Софья закатала длинные рукава, села рядом. — Ну-ка, покажись. Не шевельнулся. Софья взяла его за подбородок и повернула к себе. С опухшей разбитой губы сочилась кровь, через всю щеку шла красная ссадина, наливающаяся синевой под глазом. — Зубы целы? — Угу. Пощупала челюсть, проверить, что не свернули. Сказала Каше: — Принеси воды и полотенце. Когда Илья дрался с мальчишками с ремесленной стороны, Софья тоже была строгой. Ни дрожи в руках, ни лишнего удара сердца. И все же, неспокойно в душе, мается от жалости. Вода холодная, с улицы. Софья смочила полотенце и осторожно протерла лицо от крови, от грязи. Борис морщился, но терпел. — Сам скажешь, что приключилось, или мне Кашу спрашивать? Борис яростно зыркнул на друга. — Решил всех невест распугать, — съязвил Каша. — Борис, — серьезно сказала Софья. Борис опустил голову, вздохнул. Признался: — Плохие вещи про тебя говорили, Софья Вольговна. — Про меня? — На торге люди судачили. Не проси, повторять их слова не буду. — Каша, это правда? — Правда-правда. Этому зайцу только дай помахаться с брехунами. — Почему сразу заяц? — обиделся Борис. — Такой же бешеный. Борис звонко хлопнул Кашу по бедру. Тот лишь хмыкнул. — Хватит, — вздохнула Софья. — Борис, не нужно за меня заступаться. Пока не поправишься, я тебя на улицу не выпущу. — Нечего мне поправлять, Софья Вольговна, — возразил Борис. — А на тебя продолжат наговаривать, и это так оставлять нельзя. — Я тебе спасибо не скажу, если еще раз покалечишься. Борис скривился, но промолчал. Софья потрепала его по волосам, сдерживая порыв дать подзатыльник. Пока мальчишка, не научен решать дела словами. Илья был таким же. — Верно говорит посадница, — между делом сказал Каша, ковыряя заусенец на пальце. — Ты сиди, а я схожу на торг и порасспрашиваю. И так Каша впервые сказал доброе слово о Софье.