Полюдье

Никандр совсем отбился от рук, встревоженный шумным городом и незнакомыми людьми. Алексею приходилось натягивать на него клобучок и выносить подальше за город, чтобы спокойно прилетал на свисток. В хорошие дни они с Никандром приносили обратно зайца; в плохие — только грязь на сапогах. Детишки на улицах сбегались посмотреть на птицу, но Алексей был непреклонен и баловать сокола не давал. Так его учил Чеглок и так он знал на своем опыте. Один раз проявишь слабину — птица засвоевольничает и в один день не отзовется. Когда Алексей был ребенком, отец брал его с собой на охоту с беркутами. Степь породила многих охотников, но не всем дала крылья, потому человеку нужна была птица, и птице нужен был человек, чтобы оставаться посредником между миром живых и миром духов. Алексею судьба начертала стать сокольником, ведь его мать была второй женой хана, а у первой — три сына. Чем чаще иштаки гостевали у Эйды, тем больше Алексей вспоминал. Сухотравье и соленые озера, уходящие вдаль. Стремительных балобанов и крикливых кекликов, стройных джейранов и потешных тушканчиков. Не знал, что и думать, а без ясных мыслей и говорить не смел. Поэтому, когда молодые гости любопытствовали, он молчал, но слушал всё, о чем они галдели. Родная речь отзывалась болью в висках с каждым мигом узнавания и превращалась в туман, когда Алексей слышал слова, что давно позабыл. Степь была далеко, но её люди — здесь, вместе с отзвуками суховея, царапающего щеки пылью. Он не замечал, как пролетали дни, пока не приключилась история с Борисом. Алексей вернулся с Никандром под вечер; в доме Эйды было тихо и мрачно. Хозяева занимались своими делами на другой стороне, Микола спал на лавке. Софья подшивала платье у очага. Пламя задерживалось на ее волосах отсветом золота, скрывалось в тени лица. Алексей осторожно спросил: — Что-то стряслось? Софья подняла усталый взгляд, сощурилась. — Да так. Мальчишки подрались. — Подрались? Борис с Кашей? Алексей сам недалеко ушел от юности, но теперь был вдовцом, а потому ощущал себя старше. — Нет-нет. Борис с кем-то на торге. — Из-за чего? Софья замешкалась. Помяла ткань в руках и тяжко вздохнула. — Из-за меня. — Ты с кем-то повздорила? — не понял Алексей. — Не в этом дело. Видно, кто-то слухи про меня распустил. Борис был веселым малым, но вздорным: их споры с Кашей надоели даже Эйде, а они гостили у нее меньше месяца. Так что Алексей не удивился. Вот только причина драки покоробила, задела: он сам сбегал за город, пока Софью Вольговну кто-то смел обижать. — Про Глиницу? — Не знаю. Борис ничего не сказал. — И где он сейчас? — С Кашей, в бане. — Сегодня баня? — рассеянно спросил Алексей. Софья улыбнулась. — Девятый день же. Точно. В Девятый день Андер и Фрейя породили новую жизнь, встречать которую надлежит в чистоте тела и помыслов. — Пойду к ним тогда. — Ступай, — слово прошелестело, будто осенний лист на ветру, коснулось щеки и запуталось в волосах. Никандр остался на жердочке, приглядывать за Софьей. Алексей не успел замёрзнуть, как уже попал в парную, тёмную, с низким потолком. Только через маленькое оконце на самом верху стены выходил дым и заглядывала луна, а сквозь заслонку печи плясали отсветы пламени. Борис лежал на лавке вниз лицом, над ним согнулся Каша и яростно лупил дубовыми ветками. Борис пыхтел, весь красный и мокрый, и наконец вскрикнул: — Ну всё, всё! Каша хмыкнул, сел на лавку рядом и напоследок шлепнул веником по Борисову заду. — Заслужил. Будешь думать, прежде чем влезать во всякое. Алексей поздоровался и взял пустую бадью, прислоненную к стене. Ковшом налил горячей воды, уже переставшей кипеть от раскаленных камней. Разбавил ледяной, колодезной. Каша с Борисом неловко поздоровались с ним. — Софья Вольговна сказала, вы с кем-то подрались. Каша криво ухмыльнулся. — Ну я, положим, ни с кем не дрался, а так, в сторонке стоял. — Что этот человек про нее наговорил? Борис вылил на себя ковш холодной воды, даже ни поежившись, и проворчал: — А что он мог своим гнилым языком сказать? Что она Глиницу погубила. — И откуда он это взял? — нахмурился Алексей. В Дораполе Софью Вольговну никто не знал, а никому, кроме Эйды и ее гостей, они не представлялись. Будто прочитав его мысли, Каша пожал плечами: — Иштаки поди разболтали. — Надо, чтобы они извинились перед Софьей Вольговной. — Надо, — кивнул Каша и вытер пот с усов. — Сходим завтра с тобой к ним на двор, поговорим. А этот пусть сидит нос себе вправляет. — Не буду я сидеть! — возмутился Борис. — Будешь-будешь, куда денешься. Посадим тебя с Софьей Вольговной, поможешь орехи перебирать или еще чего-нибудь. — Да иди ты. Так, за перепалками и подначиваниями, они закончили мыться. От жара кружилась голова, но приятно: лечь бы на нагретую лавку и уснуть. Но Каша облил ледяной водой, выбившей весь воздух из груди, и Алексей взбодрился. Каша по-свойски хлопнул его по плечу, и они засобирались домой. Ночью Алексею приснилось стадо сайгаков, столпившихся в круг посреди степи. Виднелись только их маленькие хвостики: Алексей поспешил выяснить, что они разглядывали и, не боясь, протиснулся между горячими боками. Солнце застыло в зените, как строгий отец, наблюдающий за шалостями детей — как дурной знак. Внутри кольца на сухой земле лежал сайгачонок. Он еле дышал, пока мать безутешно подталкивала его тело большим носом. Алексей замер. От палящего солнца между лопаток заструился пот. Сайгачонок взглянул на него бездонным черным глазом и испустил дух. — Ты ведь тоже из иштаков? — осторожно спросил Алексей поутру. Каша хмыкнул. Почесал покрасневший на холоде нос. — Матушка моя. — А отец? — Тиун из Рожка. Увидел мать у степных озер и забрал с собой. — Какого она роду? — От Алака. Алак — великий охотник. Одной стрелой он мог пронзить шеи трех джейранов. Хорошая кровь. Они вышли за ворота дома Эйды. Слякоть на дороге подмерзла, и Алексей стал ступать осторожнее. — И как ей на чужбине? — Ну как? Солнцевалась, родила меня и сестер. А духам все равно молится. — А ты? — Что я? — Молишься духам? — С чего бы мне. Я в Господа верую, а матушка в душе язычница. Судить не стану, дело ее. Она по Степи скучает, а я там никогда не бывал. Вот как. Мать Алексея унесла в курган многие тайны. Кем был ее отец и дед, что за волшебная трава растет на востоке, в краю ее предков. Как вторая жена, она жила в отдельной юрте и любила принимать гостей. Обласканный женским вниманием, маленький Алексей совсем не знал забот и переживал только о том, что никогда не увидит грозного кагана, живущего в далекой столице. Он и сам был потомком великого Кутлуга, но о том говорить следовало вполголоса, чтобы не растревожить духов. Легенда гласит, что Кутлуг обманул саму смерть и прожил до трехсот лет, а все потому, что жил на острове посреди большого озера, и Бабушкины гонцы добирались туда уставшими. Кутлуг принимал их как самых дорогих гостей, и Бабушка Смерть прощала его дерзость. Но однажды Матерь Озер, Куллар-ана, пришла к нему и сказала: не мучай мои воды, ведь по ним проносятся печаль и горе, спутники смерти. Их слезы оседают в озерах и оставляют в них соль. Так и родилось великое озеро Аккуль. Каким духам он бы молился вдали от дома? Все его предки остались в Степи, озерные хозяева спали на дне. Только Солнце светило над Алексеем в аерской земле. Иштакский двор стоял через несколько домов от Эйды, ближе к восточным воротам, через которые в город въезжали караванщики. Их встретил мальчишка лет десяти, провел в юрту, где сидели старшие. Алексей поклонился Темир-баю, сидевшему во главе мужчин, увлеченных обедом: тушеными ребрами с яблоками. Смотреть на Темир-бая было почти страшно — до того он походил на Алексеева отца, Айдар-хана. Каша чуть наклонил голову в приветствии и заговорил: — Темир-бай, мы к тебе с разговором. Купец переглянулся с товарищами и кивнул. — Говорите. И в этот самый миг язык Алексея онемел. Сочтя его молчание за уступку, Каша продолжил: — По городу кто-то слухи распускает про Софью Вольговну. Никто про нее знать не может, кроме гостей матроны Эйды. Стоило устыдиться бы тем гостям, кто болтает всякое: ведь тем самым они предают доверие хозяйки, давшей им стол и участие в делах. Если таковые есть среди твоих людей, Темир-бай, поговори с ними и научи уважению к старшим. Если же мы неправы, то прости нас. Как же складно Каша говорил! Всего месяц назад жаловался, что ему пришлось иметь дела с посадницей, а теперь защищал её. Алексей взглянул на его строгое лицо и всё понял: дело не в том, что Каша думал о Софье, а в том, что распускать слухи нечестно. Сам Каша волен верить чему угодно, но не мог дать в обиду женщину, которую князь велел ему оберегать. Кольнуло стыдом прямо меж ребер, застряло комком в горле. И почему Алексей не смог сказать ни слова? Лишь потому, что иштакская кровь робеет перед старшими? Темир-бай помолчал, размышляя, а затем произнес: — Понимаю. И с молодыми буду вести разговор. Софью Вольговну никто из нашего стана обижать не будет. Что бы сказала мать на его трусость? Сказала бы: Асан, эта женщина — не твоя семья, чтобы ругаться из-за нее с соплеменниками.