Орел или решка?

— Чимин… — Я оказалась втянута в комнату и прижата спиной к мгновенно захлопнутой двери и тихо задыхалась.       Задыхалась от паники, отвращения к себе, от тоски в его взгляде, пока он не прижался к шее, рассыпая поцелуи везде, где мог дотянуться своими мягкими теплыми губами. Только мне все равно было холодно. Ужасно холодно. Тело мелко содрогнулось, а пальцы впились в дорогую ткань кашемирового свитера. Чимина хотелось защитить, укрыть от холода, сочащегося из собственной души. Но что делать, если блядским айсбергом в его теплом мире оказалась я сама? Айсбергом, который готов был смести его трепетные искренние чувства? — Чимин… Постой… — Еще одна попытка, а в голосе твердости еще меньше. Хотелось спрятаться от этих глаз и прикинуться дурочкой. — Цветочек, я слишком скучал. — Взгляд, затянутый поволокой и робкая улыбка. — Ты все еще злишься, да? Мы все обсудим и я признаю, какой я осел и баран, но чуть позже, хорошо? Сейчас просто дай мне насладиться твоей близостью, потому что я чувствую себя Эдвардом, а пошлость про личный сорт героина так и норовит сорваться с языка. — Тихий смешок и руки на моей талии выбили остатки кислорода и уважения к себе. — Прекрати. — Твердый тон и ледяные пальцы, отрывающие его руки от себя. — Мы должны расстаться.       Вот и все. Слова, упавшие между нами будто бетонный заслон. Словно кузнечный молот, разбивающий его хрупкие хрустальные и такие красивые чувства и мое подраное самообладание. Взгляд, полный непонимания, который, я уверена, еще долго будет преследовать меня в кошмарах. Чимин отступил на шаг, будто я ударила его по лицу. Уголки губ опустились вниз, а руки бессильно повисли вдоль тела. Четкость картинки пропала, а я не сразу поняла, что это слезы. — Что ты такое говоришь? Из-за какой-то ссоры? Я виноват, признаю, но разве из-за этого стоит расставаться?       Боже, все неправильно. Как все гротескно неправильно. Как так вышло, что он чувствует себя виноватым в том, что я последняя дрянь? — Ты здесь не при чем, Чимин… — Надломленный голос и взгляд в сторону, куда угодно, только не в глаза, иначе валяться мне в его ногах без шанса когда-либо восстановиться. — А кто тогда при чем?! — Ярость? Ярость в голосе куда лучше, пусть лучше злится. — Все я. Только я одна. Мне так жаль. Но я не могу иначе. Не могу быть с тобой. Ты — лучшее, что произошло со мной в Сеуле. Поверь хотя бы в это. — Нет, ты должна объяснить! — Чимин схватил меня за руку, будто я собиралась сбежать. Может и собиралась, кто знает. В голове колокольный звон и сквозняки прогоняют остатки здравых мыслей. — Я не могу… Чимин, прошу… Это все, что я могу сказать… Не заставляй меня… — Все будет хорошо, мы что-нибудь придумаем. Обязательно, Лиён, только не закрывайся от меня. — Враз растеряв весь свой разъяренный тон, Чимин мягко притянул меня к себе и обхватил щеки сильными ладонями, даря обманчивое ощущение безопасности. Будто я не сломала все своими собственными руками. Рыдания грозились прорваться разрушенной плотиной, так что я резко отпихнула его от себя. — Нет! Ничего не будет хорошо! Ты меня не слышишь?! Между нами все кончено! — Развернувшись на пятках, я пустилась прочь из комнаты, отпуская судорожные всхлипы только после того, как очутилась на достаточном расстоянии от общежития. Потрясенное лицо Пак Чимина, казалось, осталось ожогом на сетчатке, вспыхивая под закрытыми веками.       Черная густая безысходность. Вот, что бывает, когда становишься предателем и причиняешь боль близкому человеку. И винить-то некого, кроме себя, это кристально ясно. Я думала, что смогу полюбить его, переступить через одержимость Юнги. Не смогла. И причинила боль. Что теперь будет? Встречаться с Юнги на глазах у Чимина? Одна мысль об этом вызывала приступ тошноты. Скрывать наши отношения и продолжать обманывать всех вокруг? Я не смогу. Заставлять Юнги лгать друзьям в лицо? Как разорвать этот порочный круг из подлости и боли?       Пришедшая в голову мысль со всей силы ударила под дых, срывая в громкие рыдания. Неужели это единственный выход? Думай, Лиён, черт бы тебя побрал! Это нечестно, они моя семья! Но… Может быть, так действительно будет лучше? Просидев в парке до поздней ночи и так и не найдя хоть малейшей альтернативы, с опухшим зареванным лицом я вернулась к себе в общагу.       Долгий разговор по телефону с мамой, утомительные споры и в итоге ее согласие, которое позволило провалиться наконец в тяжелый сон без сновидений и без единой надежды на будущее.       Наутро пришлось встать пораньше, чтобы не столкнуться ни с одним из знакомых по дороге к кабинету ректора, который уже ждал моего прихода после звонка матери. — Госпожа Чо, нам жаль расставаться с такой одаренной студенткой. — Оставим формальности, господин ректор. Мы ведь оба знаем, что это не так. Документы готовы? — Голос больше не принадлежал Чо Лиён, он больше подходил сморщенной старухе, запертой в 19-ти летнем теле. Выгорел. Вместе с чувствами истлел на дне осознания.       Папка с документами аккуратно лежала на дне упакованного чемодана, пока я скидывала оставшиеся вещи в рюкзак в ожидании такси. Здесь Пак Чимин утешал меня после того, что случилось с Тэ и Чоном. Здесь пьяный в дым Юнги прижимался ко мне лбом в безуспешных попытках сказать что-то важное. Здесь Тэхён сжал меня в крепких болезненных объятиях, прося прощения за то, что оттолкнул. Здесь Чон Хосок затоплял все окружающее своим позитивом, а Чонгук крошил чипсами прямо на кровати… Так много воспоминаний за столь короткое время. Но на смену хорошим добрым картинкам услужливая фантазия подкинула новые: Чонгук висит на руках мучителей, теряя сознание. Тэхён хрипит из последних сил, глотая слезы. Юнги сидит в камере, бросая на меня мертвый взгляд потухших глаз. Хосок сжимается при виде обидчиков. Юнги с битой на крыше общаги и осколки вокруг. Чимин… Чимин, который смотрит на меня с болью и непониманием во взгляде.       Так будет лучше для них…       Телефонная трель вырывает из задумчивости и только тогда я осознаю, что по щекам в который раз катятся слезы. Такси приехало. На вокзале купить новую симкарту не составило труда, но перед тем, как выбросить старую, я набрала последнее сообщение.       «Ты сказал, что примешь любое мое решение. Прими и это. Не могу жить так. Я не должна была приезжать в Сеул и рушить твою жизнь. Прошу, прости меня за это. И наладь отношения с парнями, они ведь нужны тебе также, как и ты им. Особенно Чимину. Прощай, Шуп.»       «Доставлено», через мгновение «Прочитано», и вот телефон уже собрался завибрировать от входящего звонка, но неловким движением дрожащих пальцев симка все-таки отправлена в урну. Как и моя душа вместе со всеми чувствами, на которые у меня больше нет права.       Новый город, новая страница жизни, которую нет ни малейшего желания заполнять. Родители помогли с переводом в другой университет, так что мне нужно было лишь определиться в общагу и занести документы в деканат. Но и это отняло неимоверно много сил. Случайно уловив свое отражение в зеркале, я бы ужаснулась, но сил не было и на это. Темные круги под глазами, острые скулы как будто готовы прорезать серую пергаментную кожу, глаза не синие, а какие-то бесцветные, сухие губы и безжизненный взгляд.       Смогу ли я прожить без них свою одинокую серую жизнь? Без тех, кто наполнил все мое существование смыслом в кратчайшие сроки, кто вернул желание бороться за свое. Без дикого смеха Хоби, без стряпни Джина, суровых взглядов из-под нахмуренных бровей Намджуна, легкого смеха Ёкко, абсолютной энергетики любви, исходящей от Тэхёна с Чонгуком… Без обольстительных шуточек Чимина… Без Юнги…       Им гораздо лучше будет без меня, но отчего-то эта мысль совсем не приносит облегчения.       Как жаль, что в жизни не бывает, как в кино — вот ты раздавленная и совершенно опустошенная плачешь на полу ванной, а в следующем кадре ты уже богатая успешная стерва, которая смогла вылепить из себя нечто более сильное. В вечернем платье оглядываешь красивую панораму ночного города в своем пентхаусе, потягивая вино из ужасно изящного бокала. Пока галочку можно поставить только напротив пункта «плакать на полу ванной». Ну что ж, какое никакое начало положено.       Вливаться в новый коллектив, новые стили преподавания и пусть немного, но другую культуру и менталитет Пусана было откровенно сложно. Постоянно одолевало желание кричать, хоть я этого и не делала, естественно. На тригонометрии — ты все говоришь неправильно, Чимин учил меня иначе!!! В кафетерии — Эта гавайская рубашка уместно смотрится только на Хосоке, а ты просто убожество! А завидев какого-нибудь парня с обесцвеченными волосами хотелось броситься и вырвать ему его сраные патлы. Потому что каждый раз сердце обрывается в глупой надежде — Юнги приехал. Он нашел меня. Конечно никто не приедет. Он и думать про меня забыл, приводит свою жизнь в порядок. Я-то знаю, я же как гребаный сталкер отслеживаю все их соцсети с фейковых аккаунтов, потому что свои я поудаляла там же на вокзале. Хо как-то выложил улыбчивое селфи с крыши общаги, на заднем фоне засветился Юн в рабочих перчатках и защитных очках. «Восстанавливаем что разрушено» — философски гласила подпись, которая обеспечила мне еще один незабываемый вечер в рыданиях.       Мама почти перестала выбивать меня из колеи фразами об очередном визите Юнги и его попытках узнать обо мне хоть что-то. Она поняла, что это ни к чему не приведет и сдалась. А вот научная практика стала для меня настоящим спасением спустя почти три месяца после перевода. Выбрав стезю переводчика, я смогла наконец оценить свои навыки в полевых условиях — меня приставили к одному из ведущих турагентств Пусана, и я начала долгий, тернистый и очень утомительный путь от помощника гида до личного переводчика на различных деловых переговорах.       Лето я провела там же, заметно улучшив свое финансовое положение и получив некоторые рекомендации, которые могли пригодиться через год, при устройстве на работу после выпуска. Хотя глубоко в душе это не вызывало абсолютно никакой радости. Я так делала, потому что от меня этого ждали родители. И хоть раньше переводом всего, что попадало в руки я буквально болела, то теперь все это оседало кислым привкусом на кончике языка. Автопилот, рефлексия и прокрастинация — наше все.       Друзей я себе так и не завела, резко пресекая каждую попытку начать со мной общение. Место в душе было занято, выжжено для определенных людей, хоть эти отношения, этих людей было и не вернуть. Довольно быстро заработав себе репутацию замкнутой высокомерной сучки, я немного успокоилась и продолжила укреплять свою раковину, чтобы больше ни одна эмоция не просочилась. В противном случае, сердце просто разорвется, не выдержав. Я и сама не ожидала, что ситуация с Юнги и Чимином настолько сильно повлияет на меня. Наверное, я все-таки не готова была становиться предательницей, ведь прекрасно знала, как это больно. Выходит, сломала сама себя. Как права была мама, когда говорила, что мы сами создаем большинство своих проблем. — Лиён? Опять в мыслях потерялась? — Куратор с легкой улыбкой коснулся моего плеча, но под тяжелым взглядом поторопился спрятать руку в карман. Молодой, ему нет и тридцати, умный и дружелюбный. Как насрать. — Думаю, как отчет по практике подготовить. — Повседневная ложь стала неотъемлемой частью моей жизни и уже автоматически слетала с языка. Я будто проживала чужую жизнь, пока душа, находясь в анабиозе, ждала, когда ее разбудят. — Ну, если учитывать, что у тебя лучшие результаты, то тут уместнее думать о том, как отметить сие достижение. Знаешь, мы с друзьями собирались… — Извини, мне уже пора. — Заученная легкая улыбка, которая не касается глаз, и можно в очередной раз уйти с гордо поднятой головой, не доводя ситуацию до неловкости, когда он в очередной раз начнет подбивать клинья.       Домой поехать все-таки пришлось. На мамин день рождения 28 августа. Колючая нервозность мешала усидеть всю дорогу, предчувствие очередного пиздеца ни с того, ни с сего перехватывало дыхание, а я уже готова была плюнуть на то, что мама смертельно обидится, пересесть на ближайшей остановке и вернуться в свою маленькую квартирку, которую я сняла только на днях в необъяснимом желании как можно реже замечать на себе взгляды других студентов. — Лиён! Девочка моя! Ты все-таки приехала! — Мама со слезами радости на глазах обнимала меня так сильно, что дышать становилось трудно. В очередной раз почувствовав себя скотиной за то, что всерьез рассматривала возможность сбежать, я лишь усмехнулась, подобные самоуничижительные мысли стали для меня уже ежедневным ритуалом. — Какая ты стала красивая, дочка! — Женщина окинула восхищенным взглядом брючный кремовый костюм, который я покупала для работы. — Ну ма, хватит, задушишь. — Я мягко освободилась от горячих родных рук и сунула в них сверток в подарочной бумаге. — С днем рождения! — Ох, ну что ты, милая, не стоило! Давай-ка заходи, что ты как не родная в самом деле. Отец вот-вот приедет. Гости соберутся только через час, так что ты успеешь отдохнуть и разобрать вещи. — Короткая пауза. — А чего сумка такая маленькая? — Ма, мне послезавтра надо вернуться… Новый семестр, а у меня отчет по практике еще не готов. — Я виновато потупила глаза и настойчиво отводила взгляд от стойки, за которой мы с Юнги ужинали во время моего последнего визита. Идея, что возвращаться не стоило, все больше захватывала сознание. — Ох, так скоро? — Мама сразу как-то будто завяла, и я поняла, как сильно она скучает. Никогда не показывает, как ей не хватает общения с дочерью, которая закрылась от всего мира и не собирается это менять. Но она быстро взяла себя в руки и вернула на губы прежнюю улыбку. — Ну ничего, у нас целых два дня, так что не будем терять время!       Помогать маме на кухне с многочисленными салатами было своеобразной терапией, мысли перестали биться о черепную коробку, а паника почти отступила, хотя в свою комнату я так и не смогла подняться. — Юнги все еще позванивает время от времени. — Не надо. — Не расскажешь, что все-таки произошло? — Нет. Прошу, давай не будем портить праздник? У тебя день рождения, ты такая красивая, скоро придут гости, да даже я вон нарядилась. — Я отвлекла ее от своих мыслей и демонстративно покружилась, не выпуская из рук нож, которым резала авокадо. Белоснежная блузка смотрелась действительно элегантно и стоила мне немаленькой части зарплаты, пиджак сиротливо висел на спинке стула, а мама окатывала меня взглядом, в котором сквозила безграничная любовь. — Ты стала совсем взрослой, девочка моя. — Сентиментальная слезинка скользнула с уголка глаза. — Ма, ну что ты в самом деле. — Я шагнула и крепко обняла самого родного на свете человека. — Я все та же бестолочь, которая доставит тебе еще немало хлопот. — Ох, в этом я даже не сомневаюсь. Когда люди долгое время прячут истинные чувства и эмоции, это грозит нихреновым таким взрывом. — Мам! Да ты грубиянка! В твоем возрасте так ругаться… — Я шутливо хлопнула ее по попе, чем заслужила вспышку заливистого смеха и озорной взгляд.       Встреча с папой была не менее долгожданной, но более сдержанной. Он лишь отметил, что я похудела и похвалил за хорошие результаты в учебе. Ну почему бы и не учиться хорошо, когда не отвлекаешься на то, чтобы жить? Гости сыпали искренними и не очень комплиментами в сторону именинницы, прекрасного дома, вкусной еды, красавицы-дочери и так далее, и тому подобное. Статные тетушки вливали в себя вино и их смех становился все более визгливым, а шуточки все более неуместными, так что в какой-то момент я просто почувствовала, что задыхаюсь в этой духоте и постаралась как можно менее заметно просочиться на крылечко на заднем дворе, чтобы наконец глотнуть кислорода, не пропитанного винными парами и запахом еды.       Воздух был напоен вечерней тишиной, ароматом травы и покоем. Чем-то до стеснения в груди уютным и таким нужным избитой душе. На соседних деревьях соловьи рассказывали свои собственные нежные истории жизни и любви, а я не могла вдохнуть, потому что слишком больно. Вдохнуть получилось лишь едкий сигаретный дым, чиркая зажигалкой в ночной тьме, и с первым горьким вдохом в кровь попало достаточно канцерогенов для того, чтобы яд вытеснял жуткое болезненное послевкусие из самого нутра и выходил наружу вместе с плотным дымом. Не могу бросить. Не выходит. Даже сейчас ощущаю себя слабой. — Знал, что встречу тебя здесь сегодня. День рождения матери ты бы не пропустила.       Все, от чего я бежала, открещивалась и убеждала себя, что делаю правильно. Все мантры о том, что время лечит и сердце уже давно молчит. Весь самообман взорвался с силой атомной бомбы, стирая внутренности в труху, срывая с губ бесшумный всхлип, полный отчаяния и такой острой тоски. Всего лишь голос, который на раз выпнул меня из моей крохотной зоны комфорта. Права была мама. Ох, как права… — Привет, Юнги. Давно не виделись.       Он, как огромный кот, бесшумно вышел из-за угла своей мягкой поступью и теперь стоял перед крылечком, пытаясь заглянуть мне в глаза и не понимая, что за невозмутимым фасадом душа истончается и плавится от его близости, действительность сминается и осыпается мятыми мыслями, а истерический вой лишь послушно ждет своего часа на корне языка. Все еще такой родной. Такой красивый. И невыносимо далекий. — Уже часа три тут торчу. Я хотел поговорить. — А в голосе совсем нет привычного гонора и уверенности в собственной власти, только тихая печаль. — Мое нежелание выходить на контакт показалось тебе недостаточно четким ответом?       Держаться. Держаться. Держаться. Не смотреть. Считать листья на кустах, разглядывать потрепанные временем узоры на крыльце. Ты не жертва, Лиён. Ты не… — Я заслужил большего.       Жертва… — Знаю. — Я собрала обгоревшие остатки смелости и встретилась с ним взглядом. — Зря ты пришел, Шуп. Живи дальше. — Это не ты. Не та Лиён, которую я знаю. — В голосе теперь помимо печали отчетливо проступала обида. Такая горькая. Все еще яркая и болезненная. — Да как скажешь. — Я для пущей убедительности закатываю глаза, скрещиваю руки. Пусть верит. Пусть встретится с бетонной стеной и тупик обернется бегством. Теперь уже его. — Ребята продолжают спрашивать. — Как… — Голос предательски сорвался, выдавая отголосок бури, которая крушила все внутри при воспоминании о тех, о ком я и не забывала ни на минуту. Просто не могла. — Как они? — Чувствуют себя обманутыми. Как и я. Переживают. Как и я. Скучают… Как и я… — Чимин? — Провалялся месяц в депрессии, подрался со мной и пошел на поправку. Мы помирились. — Ты сказал ему? — Нет. — Спасибо. — Нахуй твое спасибо! — Юнги будто вдруг сбросил с себя оцепенение, внезапно одним прыжком перемахнул через перила и встряхнул меня, как нашкодившего щенка. — Пропала на восемь с половиной месяцев и теперь спасибкаешь?! Пошла ты! Пошла ты, блять, Лиён!       Я продолжала буквально висеть в его стальной хватке и поздоровалась с мазохистским удовольствием от его злости, которая разрывала и мое сердце. Опять в кровавые лоскуты. Но лучше так. Лучше пусть злится, чем снова будет рушить свою жизнь и отказываться от друзей из-за меня. Я давлю из себя оскал, маскируя свою хроническую тоску. Его пальцы ощутимо сжимают мои предплечья. Хочется выть. Попросить размазать меня по этому крыльцу и закончить наконец мучения, которые только набирали обороты под натиском пронзительного взгляда напротив. — Хули ты лыбишься? — Ты все такой же ребенок. Пора повзрослеть, Юнги. Первая любовь всегда быстротечна и болезненна. Нужно просто отпустить. — Он резко разжал пальцы и я ударилась копчиком о перила, мысленно желая, чтобы в меня ударила молния, и страдания покинули моё измученное тело. — Ты че несешь? Напялила блузку и дохуя взрослой заделалась?! — Кому-то надо было. — Хочешь сказать, ты переболела? — Злые глаза сузились и прожгли в сердце маленькую дырочку, сквозь которую пульсирующим потоком утекала жизнь. — Именно. — Безжизненно. Сухо. Уверенно. Верь мне. Пожалуйста, верь. — Пиздишь. — Юнги улыбнулся моей улыбкой, той самой, которая не касалась глаз.       Накрыв мое бедро ладонью, парень рывком дернул меня к себе и припечатался к губам, второй рукой удерживая за затылок, не обращая внимания на протесты в виде щипков и тычков. — Да пусти ты! — Глотнув долгожданного воздуха, разрывая быстрый, бьющий током поцелуй, который смешал во мне все эмоции, словно краски на палетке, превращая палитру в грязные разводы, я в ужасе уставилась на блестящие во тьме летней ночи глаза. — Какого хрена ты творишь?! — Маска уверенности и отчужденности рассыпалась жалкими потугами, пропуская эмоции, которые клубились и клокотали. — Доказываю тебе, какая ты глупая. И моя. — Шепот на ухо заставил колени подогнуться, а пальцы вцепиться в жилистые плечи в попытке удержаться на ногах. Пальцы Юнги плотно осели на моих бёдрах, будто им там самое место. Сжали мертвой хваткой, собирая нежную ткань неаккуратными движениями.       Поцелуй возобновился, но теперь не был жестким, мягкие губы нежно двигались по моим, руки держали крепко, но нежно, будто боялись упустить. В голове неоновыми светлячками бились всплывающие таблички с надписью «опасность», но мозг отказывался воспринимать сигналы, потому что сознание затапливало тягучим сладким медом и запахом Юнги. До одури родным. Я буквально слышала свой внутренний скулёж, когда все скрупулёзно выстроенные барьеры рухнули, рассыпаясь лепестками майской сакуры, а губы сами двинулись навстречу, отвечая на поцелуй, как будто это было самое естественное в этой Вселенной. Почувствовать его язык между своих губ и услышать, как треснула последняя тонкая грань между нами. Я неумело толкнулась своими навстречу, будто целовалась вовсе в первый раз, а его мягкие движения по моим губам стали такими трепетными, невесомыми и даже прекратились на миг. Всего на миг, в котором его ладони съехали вниз по тонкой талии.       Дыхание Юнги сбилось от осознания того, что на его поцелуй ответили, руки вцепились крепче, собирая в ладонях струящуюся ткань тонких моднявых брюк, а бедра вжались в податливое тело сильнее. Пусть чувствует, как уничтожает его, как заставляет топтать свою собственную гордость ее же тошнотворными шпильками, которые она, сука, никогда не носила. Пусть горит вместе с ним. Он даже себе не признавался, насколько сильно он тосковал по этим губам и глазам, в которые он пытается заглянуть, хоть веки и прикрыты. Хочет снова увидеть, как сильно нужен ей. Хочет запомнить этот жар, выжигающий мозг и все внутренности, сползающий и скапливающийся внизу живота. Он не сможет испить до дна до ахуения притягательные стоны, доносящиеся в приглушенных бунтарских порывах. Никогда не насытится. Хочется кричать ей о своей трепетной любви, а потом заявить ей с самой неприкрытой пошлостью о том, какая она сладкая, какая жаркая. Даже там. Во рту. Как у него едет крыша, и как он сломался, стоило с неприсущей ей неуверенностью затолкать свой язык ему в рот. Поставила на колени одним лишь поцелуем. Как он тосковал…       По этой дрожи предвкушения. Не важно, что было сказано и сделано. Сейчас она здесь, в его руках, так охотно и трепетно отвечает на его ласки, прикусывает губу так, как умеет только она. Зарывается пальцами в волосы так, будто они проделывают это ежедневно на протяжении миллионов лет. Не важно, что его сердце все перемотанное надеждами и ожиданием, так что новые трещины грозят его совсем разрушить. Он хотел прожить этот момент еще хотя бы раз в жизни, тогда он будет готов к тому, что сама его суть развалится, сгниет и почернеет. Но этот последний раз у него еще есть. Он забудет о пропасти, которую она сама перед ними раскинула, забудет про обиду в сердце, размером с раковую опухоль, забудет собственные слезы от бессилия и невозможности узнать, как она и где она. Все это не важно. Важен лишь стон, что слетел с нежных губ, когда он позволил себе провести языком по шее, пробуя на вкус, вдыхая аромат и тихо сходя с ума. Она плавится в его руках. Знает, как он ждал. Чувствует наверняка и дарит ему свои тихие приглушенные стоны, пока он выписывает скользкие танцы языком на ее тонкой шее. Он уверен — она закатила глаза, откидывая голову назад. Подставляется под натиск его несдержанных покусываний на нежной коже. Его девочка. — Покажи, как сильно ты скучала по этому? — Влажно шепчет в шею, крадется к уху, возвращаясь к припухшим губам.       Тихое «Юнги» и все планки разлетелись к чертям, посылая по телу волны болезненного удовольствия. Ядовитым червячком мозг проедала мысль, что он так долго ждал и надеялся только ради того, чтобы понять, что это действительно конец. Он ей больше не нужен. Злой рык вырвался из груди, а пальцы резко развернули девичье тело к себе спиной, разрывая поцелуй с громким чмокающим звуком. Она лишь охнула, дрожа, как осиновый лист, когда он рывком дернул вниз ее брюки вместе с кружевными трусиками. Пуговка отлетела в кусты, наверное, он сделал ей больно. Но эта боль точно не сравнится с той, что пережил он, так что пусть терпит и продолжает вот так надорванно дышать, вцепившись побелевшими пальцами в перила. Он не стал заморачиваться с джинсами, лишь расстегнув ширинку и выпустив пульсирующий подрагивающий член. Юнги прижался к обнаженному телу и накрыл ладонью молочную шею, душа новый стон в зародыше, резко входя на всю длину с громким шлепком. В любой момент из дома может кто-то выйти и стать свидетелем того, как друг детства втрахивает их ненаглядную в деревянное крыльцо, после того как восемь месяцев околачивал их пороги в надежде на жалкие подачки в виде крупиц информации. Ну и заябись. Поделом им всем. Лиён продолжала бессвязно мычать, стараясь выдержать бешеный ритм, в котором Юнги выплескивал на нее свою боль. Все то, что резонировало с его привычным мироощущением. Все то, что осталось невысказанным, она кротко принимала и отвечала на его грубость своей нежностью, такой нехарактерной для нее. Он продолжал яростно рычать ей в затылок, удерживая за шею одной рукой, со всей дури вбиваясь в желанное тело, мечтая остаться в нем навсегда, раствориться и стать неотъемлемой ее частью, которую она не сможет бросить. Прикусив за загривок и слушая ее стон, в котором удовольствие смешалось с болью, Юнги обильно излился, выпадая из реальности, валясь чуть ли не всем весом на хрупкую спину, ощущая грудью ее судорожные вдохи. — Шуп, что ты… — Доказал. — Парень выскользнул из обмякшего тела и поспешно застегнул ширинку, пряча глаза. — Что? — На глазах выступили слезы, и я не смогла закончить мысль. Пальцы нашли спасительную ткань одежды, рванули вверх. По бедру покатилась теплая тонкая струйка. — Что ты все также течешь от меня и готова прискакать, как послушная собачонка, по первому зову. — Что? — Хули ты заладила? Ты просила повзрослеть. Ну так я давно повзрослел. Просто хотел в очередной раз убедиться, что ты слабая и жалкая. Рад был повидаться. Бывай.       Он ухмыльнулся как-то жестоко, безжизненно, и легко сбежал по ступеням, а я все никак не могла собрать картинку воедино, четко осознавая лишь одно — меня растоптали и окончательно доломали только что.       Юнги покидал темный двор со стойким отвращением к себе и ощущением, что ему ржавыми клещами выдрали сердце и бросили в огонь. Она сломала его. Еще тогда, целуя первый раз в темном коридоре их общаги. Ответом на его мысли были хрустальные слезинки, скатывающиеся к подбородку и исчезающие в нежной траве. Парень в недоумении провел пальцами по мокрым дорожкам на щеках, только сейчас в полной мере осознавая, что он ее потерял.