Орел или решка?

      Взгляд в очередной раз упал на темный экран дисплея, надеясь увидеть хоть одно уведомление. Пусто. Ни сообщений, ни звонков. Чимин часто стал задерживаться на работе допоздна… И я не могу вспомнить, когда именно это началось.       Первое время в Токио было очень тяжелым, спасал только он. Зыбкая бездна отчаяния манила, притягивала, звала окунуться в горькие воспоминания о тех самых руках и губах, но Чимин не давал утонуть, окружая своей уверенностью и нежностью, незримо направляя мысли в другое русло.       Мы расписались еще до отлета в Токио. Без помпы, без объявлений — только он, с непонятной виной во взгляде и я, без четкого понимания происходящего. Одна подпись — и вот я уже Пак Лиён. Удивительно, а ведь в детстве я так мечтала о замужестве и пышной свадьбе.       Новая квартира не шла ни в какое сравнение с моим уютным углом в Пусане — двухъярусный пентхаус с высокими потолками, интерьером в светлых тонах и панорамными окнами. Строгий костюм Чимина, кожаный дипломат, очки без диоптрий и уставший взгляд — вот каким был самый близкий человек в первые недели, а может и месяцы пребывания в Токио. Совсем молодое предприятие требовало нечеловеческой отдачи и 25 часов в сутках, но Чимин умудрялся находить время для меня — сопровождая к частному врачу, обставляя вместе со мной комнату для малышки и устраивая мне спонтанные вечера с попкорном и фильмами или долгими прогулками по паркам. Не давал тосковать, постоянно находя мне занятия и таская с собой на деловые мероприятия, где я расширяла свой круг общения, мило улыбалась и говорила, каким замечательным отцом будет Чимин. Но единственной настоящей отдушиной оставался групповой чат с ребятами, по которым я очень скучала. Где-то через неделю после нашего переезда Тэхён скинул скрин с новостью из интернета, но почти тут же удалил, я успела лишь увидеть фигурировавшее там имя — Су Хёк. Тревога не отпускала и я загуглила. Вот так, сидя в очереди к терапевту, я узнала, что в Сеуле прошедшей ночью было найдено тело Су Хёка, смерть которого связывали с преступным миром. Я старалась не думать об этом, но парень-бунтарь из школы, который мучил моих друзей, еще не раз являлся мне в кошмарах. А вдруг с Юнги тоже что-то случилось?       Мысли о нем тонкой шелковой нитью шли сквозь все эти года, показываясь наружу в самые неподходящие моменты, отравляя жизнь, о которой я не смела и мечтать. Чимин буквально укутал меня заботой, как толстым пушистым одеялом, сквозь которое до меня не доставали проблемы внешнего мира.       Я помню наш первый поцелуй в Японии — то, как отшатнулся испуганный Чимин, заверяя, что я не обязана этого делать, что он ничего не ждет. Мои пальцы на его губах и тихий шепот, что все хорошо. Мурашки от прикосновений кожа к коже, его пальцы в моих волосах, сладость губ и тяжелое дыхание, бешено колотящие сердца. Надежда и неверие в его взгляде. Тогда мне хотелось плакать и смеяться одновременно, а он все заглядывал мне в глаза, пытаясь найти там подвох или неискренность. Не нашел. В тот вечер между нами рухнул очередной барьер, и улыбки Чимина стали искреннее, а смех все чаще срывался с его губ, тут же вызывая у меня ответную реакцию.       В тот период я поняла, что самое яркое проявление любви — это желание касаться. Ненавязчиво, порой даже неосознанно, но его пальцы всегда находили мои, в какой-то безмолвной поддержке и утешении, даря уверенность в том, что это навсегда. Этот трепет, эта нежность и робкая недосказанность. Чимин будто боялся спугнуть меня своим норовом и страстью.       Когда я рожала, он поднял на уши весь роддом, так, что я даже через весь этаж в родовых потугах слышала его разъяренные крики. Юми появилась на свет, возвещая всех своим звонким голоском о том, что она недовольна, разделив мою жизнь на до и после. Все пережитое утратило резкость и значимость, важен был только этот крохотный человечек, сжимающий ладошкой мой палец. Чимин плакал, взяв ее на руки первый раз. Я плакала, глядя на них двоих. И была безмерно счастлива, наконец с легкой душой отпустив все, что так долго мучило.       Он был рядом, когда меня накрыла послеродовая депрессия — я кричала, что устала и не хочу его видеть, он — что любит меня и у нас все будет хорошо. И он был прав. Работа больше не требовала столько его внимания, Юми он просто обожал, а я увидела в нем того, кого не замечала все это время — мужчину, от которого подгибаются колени. Когда он прижимал меня к стене или нависал в кровати сверху, я лишь благодарила небеса за этот шанс на счастье. После его ласк я еще по полдня ходила, краснея и прикасаясь к тем местам, где он целовал особенно жарко. Каждый миллиметр кожи был зацелован им вдоль и поперек, каждый угол нашей квартиры мы наделили теплыми воспоминаниями — нежными, веселыми и постыдными, но такими желанными.       Мы как школьники целовались меж стеллажей в магазинах, на остановках и в такси, я держала в руках Юми, а он — мою душу.       Конечно, не все было гладко. Но после продолжительных капризов, скандалов и попыток поменять друг друга мы научились любить без попыток изменить. Это стало новой вехой в моей жизни, я поняла, что такое правильные серьезные отношения, когда ты не сомневаешься в завтрашнем дне. И хоть Юнги продолжал приходить — во снах, в непрошенных мыслях, в случайных ассоциациях, мысли о нем больше не причиняли той боли, лишь легкий налет из тоски и обиды.       Когда у Юми резались зубки, Чимин не спал вместе со мной, помогая, укачивая и успокаивая не только ее, но и меня, раздаривая невесомые поцелуи в лоб. Когда она пошла в детский сад, он не скрывал своей гордости и любви, не пропуская ни одного утренника, принимая участие во всех аспектах ее жизни. Наша совместная фотография стояла на самом видном месте в его кабинете, а он не упускал возможности похвастаться перед коллегами своей семьей.       Я вышла на работу и нашла в ней еще одну отдушину, не позволяя отнимать слишком много времени, но при этом обеспечивая себе пусть и небольшую, но финансовую подушку — Чимин наотрез отказался принимать эти деньги, сказав, что в силах сам обеспечить семью, а работать я должна лишь в свое удовольствие.       Тэхён и Чонгук к этому времени уже управляли весьма успешной художественной галереей, колесили по свету и собирали уникальные шедевры в свою коллекцию, ломая устоявшиеся стереотипы о современном искусстве, время от времени скидывая в чат фото, где они страстно целуются на фоне очередной абстрактной картины. Хоби и Ёкко сейчас жили где-то в Африке, разворачивая очередной проект по улучшению качества жизни жителей стран третьего мира. Я безмерно гордилась ими и ужасно скучала. Виделись мы теперь гораздо реже, но каждая из этих встреч бережно хранилась мною в памяти. И только о Шуге никто так и не сказал ни слова. Я понятия не имела, где он и как. Несколько раз, в минуты отчаяния, я даже пыталась дозвониться до него, но он давно сменил номер, поэтому я полностью сконцентрировалась на Чимине, отдавая всю себя семье.       И я сама не поняла, как упустила тот момент, когда его настроение стало портиться. Когда ласки стало меньше, а претензий больше. Не обратила внимания, что он почти перестал целовать меня первый, а на работе задерживался все чаще. Когда это произошло — месяц, два назад? Не знаю. Знаю лишь, что это постепенно и незаметно становится нормой — остывший ужин, вопросы недоумевающей Юми, где папа, и его отстраненность.       Угнетающие мысли прервал звук открывающей двери, я не удержалась и кинула взгляд на часы — почти полночь. — Привет, милая. Прости, задержался на работе. — Все тот же извиняющийся тон и избегание зрительного контакта. Происходит что-то, о чем я не знаю. — Уверен, что дело в работе? — Я не хотела ругаться, не хотела скандалов, но страх за происходящее отнимал силы и подрывал выдержку. — О чем ты? — Чимин скинул пальто и подошел ближе, притягивая меня в свои объятия. — Чимин, я же вижу, что что-то не так. Давай поговорим. Что происходит? — Я просто устал, Лиён. Партнеры высосали всю кровь со своим односторонним контрактом. Уже поздно, давай пойдем спать? Сейчас действительно неподходящее время для разговоров по душам. — А когда оно будет более подходящим? Ты слишком часто в последнее время приходишь поздно и слишком уставший для того, чтобы говорить. — Я зарабатываю деньги для нас. Не надумывай себе лишнего, родная.       Я с тоской вспомнила его ласковое «цветочек», и в горле встал ком — я не смогла вспомнить, когда слышала это обращение в последний раз.       Он клюнул меня в макушку и скрылся в спальне, оставляя меня наедине с собственными мыслями.       Может быть, это я вынудила его стать таким? Недостаточно любила, недостаточно заботилась? Но я всегда старалась его поддерживать, дарила ласку и все свое время. Даже не смотрела на других мужчин. Неужели этого оказалось мало? Или может наоборот слишком много?       Когда я вошла в спальню, он уже глубоко дышал, быстро заснув. Возможно, я надумываю и он действительно просто устает на работе? Я тихо легла и обняла его со спины, чтобы он даже во сне чувствовал, что я рядом, что я не злюсь и все еще люблю его.       Утро встретило меня привычной мелодией будильника и пустой постелью — Чимин уже уехал. Не разбудил, не поцеловал, не дал возможности проводить на работу, как делал это раньше. Не давая себе времени на грустные мысли, я разбудила свое сокровище, помогла собраться в детский сад и завела машину с пульта, чтобы она успела прогреться, пока мы спускаемся. — Мамуля? — Этот голос будет моим бальзамом от всех бед до самой смерти. — Да, кисуня? — Папа так и не приехал? — Что ты, милая, конечно приехал. Просто поздно, у него в последнее время много работы. — Он нас больше не любит, да? — В голоске явно слышались слезы, я остановилась и присела перед ней на корточки. — Откуда такие мысли, кнопка? Папа тебя обожает. И я тоже. Просто у взрослых случаются подобные проблемы — завал на работе, недопонимания в семье и усталость. Это временно, Юми. Все будет хорошо, не забивай этим свою прелестную головку. — Ма. Ну не разговаривай со мной, как с маленькой. Я же почти школьница! — Девочка гордо задрала носик и тряхнула смоляными кудряшками, вмиг забыв о плохом настроении. — Пошли уже, иначе воспитатель Кан ругаться будет.       Она такая неуёмная. Такая упрямая и сильная духом, что время от времени невольно навевает воспоминания о ее биологическом отце. А когда улыбается неповторимой десневой улыбкой, морща свой крохотный носик, то что-то в сердце неминуемо щелкает, возвращая мыслями на шесть лет назад.       Вечером Чимин первый раз за все эти годы не явился домой. Попытки дозвониться остались без ответа, рабочий телефон молчал, а я не находила себе места, покрывалась мурашками от страха, представляя, как его сбила машина или ограбили на парковке.       Он вернулся лишь когда Юми уже была в садике, помятый, с похмелья и с запахом чужих духов на дорогом костюме. Виноватый взгляд и нелепые скомканные оправдания о том, что встреча с партнерами незаметно перетекла в афтерпати, телефон разрядился, а я опять высасываю проблемы из пальца, бла-бла-бла. И он избегает смотреть мне в глаза. Опять.       Безысходность. Вот, что ты чувствуешь, когда видишь, как отдаляется твой близкий человек и не знаешь, как это предотвратить, потому что он закрыт от тебя. — Чимин, ты еще меня любишь? — Что за глупые вопросы? — Ответь на прямой вопрос прямым ответом.       Я стояла в нашей спальне, которую мы обставляли с такой любовью, целуясь между отделами мебельного супермаркета. Смотрела на шторы, по поводу которых мы столько спорили, выдвигая абсурдные аргументы и вызывая недоумение у продавца. И не находила здесь себя. Все чужое. Он чужой. Я зябко куталась в легкий кардиган, подсознательно пытаясь защититься от тех слов, которые должны были вот-вот прозвучать. — Я так привык любить женщину с разбитым сердцем, что смирился с тем, что мое вообще-то тоже разбито. Весь мой мир вертелся вокруг тебя, но тебе всегда было мало. И сейчас тоже. — О чем ты? Ведь я с момента переезда в Токио все сделала, чтобы ты был счастлив. Чимин, прошу, не закрывайся от меня. У всех бывают сложные периоды, мы преодолеем это вместе. — Я протянула холодные пальцы в попытке зацепить мятую рубашку, но он увернулся. Не хочет моих прикосновений. — А я что, мало делал? Мало пахал ради тебя и твоего ребенка? Какого черта я не могу сейчас позволить себе расслабиться?! Какого черта ты постоянно заглядываешь мне в глаза, в поисках каких-то ответов на надуманные вопросы? Чего ты хочешь?! — Моего ребенка? — Я не могла поверить своим ушам. Чимин, поняв, что он сморозил, нервно запустил ладонь в волосы. — Просто скажи мне, в чем дело, чтобы я не додумывала и не тянула из тебя жилы. — Прости, ты же знаешь, я не это имел ввиду. Я просто устал. И я знаю, что наша жизнь — не предел мечтаний, но я стараюсь, ясно? — И другая женщина здесь не при чем? — Я старалась контролировать голос, мыслить рационально и не кидаться из крайности в крайность. Но ответ был так очевиден, что я долгое время не видела то, что на поверхности. Он мгновенно изменился в лице и бросил взгляд на телефон, который минутой ранее положил на прикроватную тумбочку. — О чем ты вообще? Думай, как хочешь. Мне надоело оправдываться. Ты уже видимо что-то для себя решила.       Его телефон в третий раз за пару минут нашего разговора разразился стандартным рингтоном, и я зачем-то нервно протянула руку и ответила на звонок под его ошарашенным взглядом — раньше я никогда не трогала его телефон, не пыталась прочесть сообщения или еще как-то подловить. И сейчас действовала скорее по наитию, чем осознанно. — Сладкий мой, ты забыл у меня свои часы…       Ступор. Долгий взгляд глаза в глаза, за время которого он понял, что прокололся. Я сбросила вызов и невесело рассмеялась, хотя в глазах стояли слезы. Надо же, какое удивительное и абсурдное стечение обстоятельств. Будто сама судьба хочет указать мне на торчащий из спины нож.       Не верится, что это все происходит на самом деле. Я настолько верила в него, в эту иллюзию идеальной семьи, что сейчас мой хрустальный замок в который раз осыпался мелкими острыми осколками, полосуя внутренности. — Это не то, что ты думаешь. Лиён. Позволь объяснить… — Он тянется руками, а в глазах чистый ужас от осознания того, что произошло. — Я думала, что если уж собираешься изменять, то нужно тщательнее продумывать пути отступления.       Как раз в этот момент телефон в моей руке снова ожил и я выронила его, будто это ядовитая змея. Звонит его ассистентка, Каори. Опять. Не хочу мараться в этом. Не хочу этой правды и его убогих извинений из стандартного набора любого подонка — оступился, ошибся, это просто физиология, она сама залезла мне в штаны. К горлу подкатила тошнота и я поспешно вышла из комнаты и спряталась в единственном месте, которое дарило непонятное умиротворение и покой — детской, не обращая внимания на стук в дверь и доносящиеся ругательства. Рисунки Юми, любимые игрушки, разбросанные разноцветные носочки. Она еще не подозревает, что ее жизнь тоже круто изменится в ближайшие дни.       Мы ему не нужны.       Как мне сказать нашей дочери, что папа больше нас не хочет рядом? Хочет Каори и беззаботной жизни… Слезы неконтролируемо бегут по щекам, а дышать все труднее. Вот так, без права на ошибку, без возможности что-то исправить.       У меня было целых три часа на то, чтобы выплакаться и взять себя в руки перед тем, как забирать дочку из садика. На днях ее выпускной, она так взбудоражена и взволнована. Этот праздник я у нее не отниму, постараюсь минимизировать для нее отрицательные эмоции, пусть сама и буквально тону в них. Я позвонила родителям и напросилась в гости. Мама сразу смекнула, что что-то не так, но, по обыкновению, не стала лезть в душу. Они с отцом довольно давно перебрались в Сеул, так что Юми в скором времени познакомится со столицей.       Вечером мы собрались за ужином, будто ничего и не было, сердце ускоренно билось, отбивая панический танец под ребрами. Чимин бросал на меня многозначительные взгляды, не решаясь заводить разговор при дочке, которая тараторила без умолку о том, что мальчик, с которым она танцует на выпускном, отдавил ей все ноги. Самые долгие полчаса в моей жизни. Но вот малышка покончила со своей порцией и отпросилась посмотреть мультики. — Лиён… — Он едва ли дождался, чтобы дверь за Юми закрылась. — Мы улетаем. — Что? — Он уронил вилку и уставился на меня, прожигая своим неуместным недоумением. — Мы возвращаемся домой. — Не глупи. Не рушь семью. — Ты шутишь, мать твою? — Повышать голос было нельзя, так что с моих губ вместо крика срывалось ядовитое шипение. — Ты ее разрушил. Ты. Когда решил присунуть своей ассистентке между совещаниями. Как давно это у вас? Скажи мне, Чимин, как давно ты решил, что меня тебе мало?! — Это было всего пару раз. По пьяни. Я не хотел. — Он опустил взгляд на свои руки, которые заметно подрагивали. — Я люблю тебя! Не хочу вас потерять. Прошу, Лиён…       Я бросила вилку, которая звонко ударилась о тарелку, разбрызгивая во все стороны соус, и молча вышла из-за стола, стремясь спрятаться, чтобы у моей истерики не было свидетелей. Всего пару раз… Всего. Пару. Раз. Всего пару раз я решил, что хочу предать тебя и запихать в кого-то свой член… Осознания не было. Как и понимания, что делать дальше, как жить, что говорить Юми…       Билеты в Сеул были куплены на следующий после выпускного день, Чимин был предупрежден, а я перетащила подушку с одеялом в гостиную. Юми новость о скором путешествии приняла отлично. Вплоть до момента, где оказалось, что папа с нами не едет. Я сослалась на то, что у него очень много работы, и возможно, он присоединится к нам позже, после чего она успокоилась. Ужасно вот так в открытую лгать ребенку, но я сделаю все, чтобы для нее это прошло наименее болезненно.       Считанные дни до выпускного прошли как в тумане, Чимин был там вместе с нами, обеспечив Юми безоблачное абсолютное счастье от такого важного праздника. Однако отмечать с нами в ресторан не поехал, сославшись на занятость. И вообще больше не пытался поднимать этот разговор, поняв, что это гиблое дело.       Дочка от пережитых эмоций уснула необычайно быстро, даже не пытаясь вопреки обычаю дождаться Чимина, а он пришел посреди ночи, когда я уже засыпала в гостиной, окруженная чемоданами — нам предстоял ранний вылет. — Лиён… Цветочек… — Он упал на диван рядом со мной и крепко обнял, уткнувшись мне куда-то в шею, обдавая шлейфом дорого виски. — Прости меня… Простите меня обе. Я так запутался… А она постоянно твердила, что ты меня недостойна, что это не то, что мне нужно… Я такой идиот… Но я точно знаю, что не могу вас потерять. Одна мысль об этом кажется абсурдом. — Ты любишь меня? Потому что я думаю, что любящий человек не способен вот так бросить семью на одну чашу весов с одноразовым сексом. Неужели оно того стоило, Чимин? — Он лишь крепче прижался, позволяя мне ронять слезы незаметно. — Конечно люблю. Очень. Но наверное в полной мере осознал, только когда ты купила билеты… Быт съедает трепет и романтику, и я ошибся. Напортачил. Но я сделаю все, чтобы ты меня простила. Я не смогу без тебя. Я знаю, что никакие слова не исправят содеянного, но я на все готов ради тебя. Ради вас. — Попробуем в разлуке разобраться с чувствами… — Ты вернешься? — Я не знаю. Не знаю, Чимин. Я должна все обдумать. Да и ты тоже. Сейчас во мне говорит боль и обида, я не могу оценить ситуацию объективно. — Я буду ждать тебя. Столько, сколько потребуется. — Он оставил в волосах невесомый поцелуй и, тяжело поднявшись, ушел в спальню, из которой мгновение спустя раздался шум от сметаемых с комода на пол вещей.       Наутро Чимин проводил нас на самолет, подарил Юми какого-то нескладного фиолетового зайца, от которого она была в полном восторге и со слезами обнимала папу на прощание, щебеча о том, чтобы он как можно скорее закончил с работой и прилетел к нам. А в его глазах стояли такие же хрустальные слезинки, которым не суждено было пролиться. Неловкие объятия и вот нас уже разделяет фюзеляж яркого самолета. Мы с ним ни разу не разлучались с того злополучного дня в больнице, когда я согласилась полететь с ним. Ни разу за эти года не усомнилась в своем решении, не пожалела о выборе. И вот мы возвращаемся, а он остается. Так дико. Так неправильно, несправедливо и обидно, что хочется кинуться на него с кулаками, выбить эту дурь из его головы. Та, старая Лиён, наверное так бы и поступила. Но я давно уже не та дикая девчонка с расцарапанными руками.       Сеул.       Столько лет прошло, столько воды утекло, и вот знакомые высотки снова притягивают взгляд, обрушаясь волной ностальгии. Как бы хотелось, чтобы Чимин сейчас спускался по трапу вместе со мной, вдыхая свежий весенний воздух… Как бы хотелось, чтобы наше совместное будущее не было разрушено глупой ошибкой…

***

      Родители были несказанно рады незапланированному визиту, обрушив на нас с малышкой всю накопленную тоску и любовь. Мама старалась не показывать, что ее беспокоит причина нашего приезда, но я то и дело ловила на себе ее настороженные, внимательные взгляды. Она терпеливо дождалась вечера, чтобы умаянная Юми уснула, а она могла бы за кружкой ароматного чая устроить мне допрос с пристрастием. Я решила не утаивать и рассказала, как есть, потому что знала, что мама не станет еще больше ранить пресловутой жалостью.       Чимин позвонил, когда я уже поднималась в гостевую комнату, любезно приготовленную для нас с Юми родителями. Решив не отвечать на звонок, я отделалась коротким сообщением, что у нас все хорошо. Больше телефон признаков жизни не подавал, позволяя мне провести очередную ночь в раздумьях и обидах на судьбу-злодейку.       Проведя в Сеуле целую неделю в неком анабиозе, тратя непозволительно много времени на сон, пока родители таскали Юми по различным увеселительным мероприятиям, я решила, что хватит себя жалеть, пора собраться и начать действовать. В Токио мы не вернемся, по крайней мере в ближайшее время, а это значит, что пора решать вопрос со школой. С великой неохотой и каким-то внутренним отторжением я поковырялась в интернете в поисках нужной информации, позвонила в школу и узнала, когда первое общее организационное собрание.       Чимин не скрывал отчаяния в голосе, когда я сказала, что определилась со школой и через пару дней иду на собрание. Он понял, что это не каприз и не способ привлечь внимание, ткнуть его носом еще раз в то, что он сделал. Я в свою очередь тоже не знала, правильно ли поступаю, разлучая их. Но просто вернуться в Токио и сделать вид, что ничего не было — выше моих сил. Вряд ли я когда-либо смогу смириться с предательством. И хоть сейчас невыносимо больно, и света в конце тоннеля не видно, я надеюсь, что так для нас с Юми будет лучше.       Типичное скучное общешкольное собрание растянулось на полтора часа и я уже откровенно клевала носом, потея в неудобном шелковом костюме, мечтая о холодном кофе и душе, когда речь директора, кажется начала подходить к концу. — В завершение нашей приятной встречи, я хотел бы отдать дань уважения нашему почетному спонсору. Именно благодаря ему все классы оснащены новейшим оборудованием и ваши дети не будут ни в чем нуждаться в стенах нашей прекрасной школы. Особенно малыши, которые впервые переступят порог этого храма знаний. Прошу любить и жаловать, господин Мин Юнги.       До боли знакомое имя пробежало иголками по позвоночнику, а мой судорожный вдох наверняка услышал каждый находящийся в актовом зале, когда за кафедру прошел он.       Это действительно он.       Я даже потерла глаза, но наваждение не прошло. Мое наваждение прямо в этот самый момент аккуратно зачесывало назад темно-русые, почти черные, волосы до плеч. Никаких выбеленных прядей и драных джинсов. Строгий, неприлично дорогой костюм, бриллианты запонок, играющие в лучах закатного солнца, галстук. И взгляд. Совсем другой взгляд — холодный, безучастный. Длинный тонкий шрам, пересекающий глаз и почти всю правую половину лица. И все тот же родной голос с хрипотцой, который говорил что-то про то, что для него честь находиться сегодня здесь, как для него важно, чтобы подрастающее поколение росло грамотным и вовлеченным. Все это выглядело как дешевый спектакль, казалось, сейчас кто-нибудь выйдет с камерой наперевес и заржет мне в лицо. Но нет, люди слушают его, вникают и улыбаются, а я сижу совершенно потерянная, будто на меня вылили ведро ледяной воды. Даже моргнуть нет сил. Вдруг исчезнет.       Но вот речь официально закончена и он, уже собираясь покинуть зал, бросает на меня прямой долгий взгляд, а затем ухмыляется уголком губ.       И от этой ухмылки веет опасностью.