Downtown baby

Город продолжает жить и полниться ночными гуляками, сладкими парочками, высокоградусными телами и привычными одиночками. Сколько бы боли ни нанесли ему воспоминания об этом месте, однако Чуя ни за что бы не согласился переехать. Хотя когда-то в голове начала зарождаться идея о том, куда можно было бы отправиться в путешествие — в Японию он бы тоже вернулся хотя бы на день, чтобы навестить бабушку. Та уже и не помнит, что у неё есть дети, внуки и даже правнуки, что один из них больше никогда не придёт к ней и не обнимет, как прежде, не напомнит о себе. С другой стороны, оно и к лучшему: Чуя для неё останется безызвестным мальчишкой, который раньше прибегал к ней под вечер и рассказывал небылицы о погонях и быстрых машинах, о желании быть таким же, быть лучшим. Она не была их семье родной, однако помогла матери встать на ноги, когда от неё отказались биологические родители. Странная женщина, со своими тараканами, однако быстро влилась в компанию. Да, однозначно стоит как-нибудь заглянуть. Дорога в мастерскую прошла немногим лучше, нежели поездка к пляжу, только вот Накахару всё равно пришлось пытаться снова засунуть на пассажирское сидение без скандалов и дополнительной нервотрёпки. С другой стороны, что может случиться? Вряд ли бы Осаму стал давить на больное и пытаться как-то задеть рыжего своими выходками за рулём: их союз ещё слишком хлипкий, чтобы переходить границы дозволенного. В этот день открылся чистый лист блокнота, который теперь будет исписан двумя почерками и ручками разных цветов — они создадут свой собственный сюжет с драконами и принцем на чёрном коне, про королевство и несметные богатства, про покорённое ледяное сердце и романтичные ночи, проведённые на берегу океана. Накахара захлопывает за ними железные ворота, а после закрывает на ключ и включает сигнализацию. Иногда в этом не было особой необходимости, но раз в год и палка стреляла: механики и владельцы магазинов жаловались, что их под покровом ночи обворовывают и вытаскивают недешёвые детали для автомобилей. Нужны были ему такие проблемы? Нет. А если Дазай захочет уйти пораньше, то сможет спуститься по лестнице второго этажа, откуда их с Тачихарой когда-то дразнил рыжий. — У тебя есть здесь ванная или душ, чтобы согреться? — спрашивает Дазай, поднимаясь за ним на второй этаж, — я бы с удовольствием потёр тебе спинку. Фу, Дазай, как ты можешь быть таким вульгарным после всего, что было? — Продолжишь так шутить и как раз останешься спать в ванной. — механик поднимается по лестнице в кромешной темноте, освещая им путь одним лишь фонариком на телефоне. Ему было чертовски лень потом спускаться и выключать свет в главном зале, так как выключатель находился возле ворот. Тело наполняла приятная усталость, в голове тихо, а в мыслях спокойно: надоело копаться в переживаниях, трепать себе нервы и жить на последних крупицах сил, хотелось лишь завалиться на мягкий диван и любоваться заглядывающим в панорамное окно звёздным небом, если не получится сразу уснуть. Щёлкает замок на двери, впуская хозяина и его гостя в свои покои. Они с Мичизо часто оставались здесь поодиночке, либо сразу вдвоём, валясь с ног от усталости и даже не разбирая диван. Однако комната по праву считалась пристанищем Накахары, так как он всё же бывал здесь чаще и являлся создателем тайного убежища. Пока Осаму осматривается, ему в руки через минуту падает полотенце и что-то похожее на сменную одежду. — Пойдёшь первым. — командует механик и продолжает рыться в тумбочках. Конечно, из еды у них не шведский стол, но что-то нарыть можно. Он включает только ночник, позволяя части комнаты окунуться в приятный полумрак и не тревожить парней ярким светом ламп. — Я не знаю, как тебе по размеру, это вещи Тачихары. Мои тебе разве что на нос налезут, вырос дылдой. Дазай осматривает внутренне помещение, пока Чуя ищет какие-то вещи. Здесь было вполне уютно, Осаму не удивлён, если Накахара часто оставался бы здесь. И все же это удивительно — они вдвоём этим вечером, вместе находятся здесь, хотя ещё несколько дней назад были готовы глотки друг другу вспороть в порыве борьбы и ненависти. А сейчас спокойно могут целоваться, обниматься, вести себя, как настоящие любовники, хотя дело наверняка в том, что именно Дазай постоянно лезет к Накахаре, чтобы обнять и поцеловать, смутить чем-то и так или иначе прикоснуться, сократить расстояние. Чуя просто позволял ему это делать, хоть и нехотя, хоть и брыкался, отстранялся, но более не отвергал. Со временем привыкнет. — Да я могу и голым походить, мне без разницы, — отвечает Дазай, принимая чужие вещи. Хотя Тачихара не кажется таким уж крупным, но его вещи хотя бы подходили Осаму. Повезло, не придётся спать в мокром. Чуя в ответ фыркает, и Дазай уходит в ванну в одиночестве. За этот вечер, насыщенный событиями, он впервые остаётся один и даже может расслабиться. Не хотелось признавать, что в чужой компании Чуе приятно. Не хотелось потому, что он боялся это всё потерять слишком быстро, так и не успев насладиться мгновениями прикосновений, шуток, подколов и тихих бесед, чтобы вот так, как недавно — шёпотом и непозволительно близко. Чуя вздыхает, когда дверь в ванную закрывается: у него есть время побыть наедине с собой и собрать кусочки паззла воедино. Как им быть дальше? Не могут же они просто выйти и начать открыто показывать всем свои отношения. Да и что между ними может быть? Официально никто из них не предлагал свою душу взамен на контракт о вечной любви, хотя в мыслях рыжий немного бы расстроился, узнай, что через время Осаму от него всё же откажется. Несмотря на ощутимое неприятие, он всё равно полюбил этот жар в груди от приятных слов, объятий, ласк и откровенных поцелуев. Боже, да Чуя рядом с ним просто какой-то неопытный и скромный юнец — не потому что никогда не пробовал всё это, а потому, что не знает, как себя вести. В его голове не строится схема, даже если всё было кристально очевидно: отпусти, дай себе быть счастливым, покажи, что родители ошибались и любовь никогда не имела границ. Да, они оба парни, да, знакомы едва ли больше месяца, да, успели выебать друг другу мозг без презерватива и смазки, так что это меняет? Дазай точно не отступит, не теперь, когда в его руки попало желаемое. Хотя Осаму достаточно устал, желая оказаться в тёплой ванне на пару часов, он не стал долго задерживаться. Снаружи его ждало что-то поинтереснее, чем горячая вода, поэтому он выходит достаточно быстро. Футболка оказалась ему в пору, даже не обтягивала грудь. Штаны были на шнурке, поэтому на стройные ноги Дазая легли отлично, надо будет потом купить Мичизо за это шоколадку. К возвращению гонщика диван уже был разобран и укрыт большим мягким покрывалом. Несколько подушек разных размеров подпирали спинку и боковушки, создавая вид своеобразного гнезда и придавая толику уюта. Владелец мастерской поправлял шторы на окнах, закрывая их плотной пеленой, дабы утреннее солнце не разбудило их чересчур уж рано — сегодня он хотел отоспаться как следует после столь насыщенного на события дня. Правда, пока он не представлял, каково это будет находиться в постели с кем-то спустя долгое время и не будучи под градусом. Дазай выходит из ванны и направляется к Накахаре, что ещё стоял и ждал его. Осаму мельком касается его лица ладонью, снова в шутку ущипнув. — Ай, — рыжий мельком шипит, — Располагайся. — Спасибо. — Дазай присаживается на диван, а затем и падает на него спиной, сразу же прикрывая глаза, — значит здесь ты прячешься от людских глаз? — Да, от всяких приставучих гонщиков, — Накахара берет в руки полотенце и скрывается в дверях ванной. В комнате жарко, витает пар от горячей воды и пахнет каким-то гелем. Уютно и по-домашнему, совсем не так, как когда он появляется здесь один в безмолвной тишине, окутанный мыслями и страхами. Довольно часто приходилось тут успокаивать себя, забившись в угол и мечтая, чтобы мир наконец исчез. Или он из него. Тело было все ещё горячим после ванны, а когда уходит Накахара, Дазай открывает глаза и смотрит в потолок. Ему действительно огромных усилий будет стоить не приставать к нему, не начать лапать везде и сразу и не попытаться отсосать или пробраться языком куда не следует — от Осаму можно ожидать чего угодно, особенно в первый раз, когда хочется удивить. Но Дазай не хочет спугнуть его из-за собственной слабости и эгоизма, он хочет, чтобы Чуе было приятно с ним, пускай, тот и не признаёт до конца, что ему нравится. Делает вид, что ничего не случилось, хотя это глупо. Дазай знает — ему нужно чуть больше времени. Механик стягивает с себя вещи и развешивает рядом с мокрыми вещами Дазая. И правда, неужели Чуя действительно выглядит таким маленьким? С детства его трудно было накормить — не желал есть больше хлебного куска, поклюёт, будто птичка, и снова убегает во двор. Попытки заманить сладостями или излюбленной подростковой гадостью оканчивались провалом, хотя иногда неугомонное чадо могло позволить себе стащить покки с верхней полки, когда мера пропустить ужин стала необходимой. Он был слишком увлечён любимым делом, наслаждался детством рядом с братом, хотел узнать, что значит быть в большой компании и иметь много друзей, но почему-то не складывалось. Кому-то не давала покоя его внешность, кому-то он сам был неприятен, хотя юный Накахара никогда не понимал, почему так происходило, а кто-то был слишком агрессивен по отношению ко всем — с такими водиться точно себе дороже. Шум воды заполняет мысли под завязку, пар окутывает мягким одеялом: как бы хотелось сейчас оказаться в другом мире, открыть глаза и понять, что всё было долгим ночным кошмаром. Перед глазами то и дело маячит запотевшее зеркало, протереть которое желания совершенно не возникает. Он знает, что увидит там — отвратительное напоминание о досадной ошибке. Как же хочется разбить его сейчас, до чесотки в ладонях и сжавшихся в кулак пальцев. Шум привлечёт внимание гостя, что вряд ли станет хорошем окончанием странного, хоть и приятного вечера, поэтому самым лучшим вариантом будет покончить с водными процедурами и вернуться в комнату. Буквально через пять минут рыжий возвращается к Осаму в тёмной футболке и длинных спортивных штанах. С влажных волос по шее стекает вода, прозрачными каплями сбегая вниз и впитываясь в плотную ткань. Он хочет было потянуться к выключателю на стене, чтобы запустить вытяжку и позволить ванной комнате не утонуть во влажном воздухе за ночь, да и вещам так быстрее высохнуть, однако застывает на месте. — Чуя, ты же знаешь, что ты красивый? — говорит Дазай, наклоняя голову в бок с той же улыбкой. — Не говори глупостей, — его щёки покрывает слабый румянец, как обычно, когда Дазай сбивает его смущающими фразами. Но всё же выключатель щёлкает, а владелец мастерской приземляется на диван и откидывает на столик полотенцк. Как же всё же чертовски хорошо. — Конечно знаю. А что? Проще пустить всё в шутку, нежели пытаться объяснить его отношение к этому и снова раскрыть то, что вспоминать не хотелось. Да и к чему портить всё снова? Дазай ложится рядом, опираясь на локоть и подпирая голову, не сводя глаз с Накахары, когда тот также опускается на диван рядом. Осаму очень многое хотелось сказать ему, но, кажется, правильных слов он не сможет подобрать никогда, поэтому Дазай смотрит на него, не мигая. — Внезапно подумал, что ты уже начал забывать об этом, — также отшучивается Дазай. Чуя, видимо, был уже очень уставшим после всего, что сегодня было. — Спасибо, будешь работать вместо ежедневника. Накахара не может сдержать усмешки, прикрывая глаза и отдаваясь с головой в приятные ощущения. Мягкий плед, расслабленное тело, туман в голове и впервые за столько лет настоящий покой. Не хочется думать о рейтинге, о глупых ссорах и драках — он думает лишь о том, как давно не был таким живым и настоящим. Дазай ведёт себя безрассудно рядом с ним, несерьёзно и так по-детски, но это именно то, чего ему так не хватало. Чужие чувства и эмоции заставляют внутри трепыхаться остаткам собственных, заткнутых поглубже и забытых на дальней полке, хочется попробовать ещё. Он ужасно не хотел бы признаваться, что флирт и внимание к его личности сейчас очень приятны, пусть и заставляют щёки пылать огнём, а грудь жарко сдавливать. Чувствовать себя любимым и желанным, возможно, действительно красивым, как неоднократно намекает Осаму, слишком трепетно и невообразимо: Чуя раньше не задумывался об этих ощущениях даже не понимал, как это — когда вы едва ли знаете друг о друге, а уже до безумного близки. Некоторые пары годами привыкают друг к другу, скрывшись за маской фальшивых слов и улыбок, немногие сдаются и разрывают все, делают больно и втаптывают в грязь чужую любовь. Механик собирается сказать какую-нибудь привычную для них колкость, пошутить или съязвить, однако свет перед глазами быстро меркнет. Диван прогинается под весом ещё одного тела, по бокам веет жаром от распаренной кожи, что ещё немного и Осаму прикоснётся к нему. Гонщик выглядит как-то озадаченно, будто хочет открыть Чуе тайну целого мира, глубоко вдыхает и прикрывает глаза. Нужно быть дураком, чтобы не заметить, как сильно он сдерживает себя и рвущиеся наружу желания, как молчит о многом, о чём-то важном и в данный момент нужном. И Накахара даёт ему высказаться, молча и пристально разглядывая привычную яркость коньячных глаз. Тело Чуи все ещё горячее после ванны, Дазай может чувствовать это прямо сейчас, тяжело сосредоточиться хоть на чем-то, Осаму прикрывает глаза на несколько секунд, чтобы собраться и наконец сказать то, что он так давно хотел — и говорил, но в этот раз по-новому, чтобы не дать Чуе усомниться в своих намерениях. — Чуя, я хочу быть с тобой, — Дазай говорит медленно, одной рукой оказываясь на лице Накахары, медленно поглаживая пальцем его щеку, и очень расслабленно улыбаясь, стараясь вызвать только доверие и полное чувство безопасности рядом с ним, — не просто встречаться, я хочу всё время быть рядом. Хочу понять и сделать тебя счастливым, наконец свободным. Не отворачивайся от меня, это очень неприятно, — Осаму слабо вздыхает и касается чужой ладони своей, переплетая их пальцы, — я знаю, что тебе тяжело принять это сейчас. В любви нет ничего плохого, это ведь только твоё и мое дело, никто не может решить кроме тебя самого кого тебе любить и с кем спать, знаешь? Дазай понимает, что снова не может собрать мысли в кучу, поэтому он просто наклоняется вперёд и обнимает Накахару, стараясь не раздавить его своим телом. Кажется, Чуя на несколько секунд даже перестаёт дышать, полностью обезоруженный и растаявший от уже привычных нежных прикосновений. Краска подбирается к самым ушам, сливая кожу с огненным цветом волос — Чуя рефлекторно сжимает в своей ладони тёплую руку, касается пальцев и всеми силами пытается не уткнуться лицом в лежащую рядом подушку, чтобы Дазай не видел его смущения. Шершавый материал домашних перчаток мешает им прикоснуться кожа к коже, не даёт ощутить друг друга ближе через подобный интимный жест, и механик решается не сразу, но всё же даёт себе пинок снять и эту оболочку. — Ты ненормальный, — на выдохе шепчет Накахара у самого уха, наконец возвращаясь в реальность и осознавая, насколько далеко они зашли в этой глупой игре во флирт. Осаму погряз в нём, да и сам Чуя не может больше барахтаться на поверхности, решаясь нырнуть с головой. До сих пор страшно, грызёт неизвестность, а демоны прошлого так и норовят утянуть в другую сторону и оставить задыхаться в кромешной темное, но он пытается плыть к свету — туда, где протягивает руку Дазай. — Я не знаю, Осаму, я… не понимаю. Он прячет лицо в изгибе шеи, жмурит глаза и глубоко вдыхает: ему больно от того, насколько хорошо и тепло сейчас на душе. Лишь бы этот вечер не кончался. Рыжий выпутывается из чужих пальцев и стягивает с ладоней перчатки, слабо отталкивая Дазая от себя за плечо и разрывая объятия. С минуту его одолевают сомнения, пока голубые глаза изучают уродливую кожу ладоней на контрасте с тёмной футболкой, но шатен ведь открылся ему, поделился чувствами, почему же он не может это сделать? — Могу я? — тихо начинает он, не до конца осознавая, чего просит. Эта мысль не давала покоя ещё с того раза, как они впервые начали друг другу открываться, оголили шрамы и позволили прикоснуться к душе. Он так хотел, но не стал просить — никто бы его просьбы не понял, возможно, даже сам Дазай. Осаму кивает. За столько лет ношения перчаток ладони приобрели большую чувствительность, его тело изголодалось по тактильности, да так, что пальцы от одной мысли начинали зудеть. Вряд ли шатен понимает, что от него хотят, однако не встречая сопротивления, Чуя невесомо ведёт по воротнику футболки, касается горячей после ванны кожи ключиц, поднимается выше по шее, гладит и будто боится надавить немного больше, словно парень перед ним рассыплется и исчезнет в одно мгновение. Пальцы гладят бархатную кожу, ладони обнимают его лицо и задерживаются так на мгновение. Накахара чувствует, как руки горят, а пристальный взгляд напротив спирает дыхание в груди. Он тоже ненормальный. Дазай следит за чужими движениями, понимая, что Накахаре многое из этого даётся с трудом, но все же даётся, и Осаму безмерно радует то, что Чуя наконец начинает доверять ему и идти навстречу. Он наконец может дать себе второй шанс и не думает, а просто делает — как и сам Осаму, поэтому Дазай улыбается и ластится как кот к чужим ласковым рукам, порой даже прикрывая глаза и медленно касаясь его обожженных пальцев губами. Чуя явно не ожидал, что Дазай будет реагировать на это слишком легко и принимать его целиком и полностью со всеми недостатками, мелочами или загонами. Осаму не смотрел на них, он смотрел на самого Чую без той фальши и панциря, которым он покрывается. — У вас правда с Шибусавой ничего не было? — да, самое время задавать в лоб странные вопросы. От такого неожиданного вопроса Дазай даже смеётся, а после гладит щеку Накахары. — Ты правда веришь, что у нас могло что-то быть? — Ну… — Накахара сперва отводит взгляд, словно действительно сказал какую-то фигню, — кто тебя знает, ты на что угодно способен. Дазай снова прикрывает на секунду глаза, тихо посмеиваясь с Чуи. — Поверь, мне Шибусава совершенно не интересен. Да и к тому же, он не человек для отношений, я думаю, ты сам об этом прекрасно знаешь… — нос Осаму проходится по шее Накахары, пока Чуя вздыхает, понимая, что это действительно было глупо — предполагать такое. Чуя касается обеими ладонями лица Дазая, невольно он резко поддаётся вперёд, снова касаясь чужих губ, кажется, за этот день Дазай собирался наверстать все то упущенное, что не удавалось на прошлые, когда Чуя не давал ему подойти к себе и прикоснуться. Осаму снова целует медленно, двигает языком и задевает шариком чужой, прижавшись к Накахаре ближе. Возможно, напор Осаму может напугать — как и прежде, что он сорвётся и будет позволять себе больше, но Дазай практически не двигался. Только касался ладонями его волос или лица, чтобы тот не отворачивался. В теле что-то греется от поцелуев, Дазай мог проводить так много времени. Даже если сейчас уже глубокая ночь и давно уже стоило бы лечь спать, Осаму все равно. Если он сможет — он не будет спать этой ночью, будет целовать его и не выпускать из своих объятий. В какой-то момент он все же отстраняется, по-прежнему ничего не говоря, касается чужой шеи губами, целуя мягкую кожу, проходя по ней зубами, он ЛИШЬ игриво кусает. Чуя дергается, но Дазай смеётся и из принципа не выпускает его, продолжает в шутку, однако, оставляя достаточно заметный красный засос на чужой шее. Осаму отстраняется, чтобы посмотреть на него и довольно улыбается, снова припадая к чужим губам, не давая рыжему передохнуть между ощущениями. Новая порция поцелуев уже не кажется непреодолимым препятствием: Дазай за этот вечер достаточно раз подогревал его долгими тягучими ласками, не отказывал себе ни минуты, чтобы прикоснуться к его губам, но был довольно комфортен и осторожен, не бросался, словно голодный зверь, а мягко направлял. Чуя вновь обвивает его шею руками, зарываясь ладонью в волосы: ему ужасно хочется почувствовать всё и сразу под руками, ведь он так долго отказывал себе в этом — никого не просил, никому не показывал и никогда не снимал перчаток, прятал руки в карманах при возможности и готов был слиться с этим жалким куском ткани, забывая о том, насколько тактильные ощущения могут быть сильными и желанными. В первые минуты Чуя думал, что стоит оттолкнуть гостя и отправить спать в ванную, как тогда и обещал: больно он разошёлся и почувствовал свободу, при любой возможности трогая и целуя наконец выстраданное тело. Но какое-то закипающее внутри ощущение не позволило ему так поступить, скорее даже притупляя едва заметное недовольство. Он старается отвечать и двигать языком навстречу, иногда не сдерживает себя и царапает клыками чужие губы, цепляет кончиком шарик пирсинга и, будто обжигаясь, слабо дёргается и начинает заново. И с чего вообще Осаму решился на прокол? Не казалось, что он любитель острых ощущений и металла в теле, хотя и по Чуе так не скажешь, однако же дёрнула его неведомая сила однажды на прокол ушей — это хотя бы явно в разы меньше по боли, чем дырявить язык. Дазай даёт время на передышку и капельку расслабления. Воздух в лёгких стремительно ускользал и казался теперь непозволительной роскошью. Он его точно когда-нибудь доведёт до смерти, если не поумерит пыл и не утолит голод, который даже Накахара ощущал каждой частичкой тела. Рыжий совсем разнежился в объятиях, откинулся на плед и не пытался даже увернуться от назойливых домогательств, пока это не переходит черту. Иногда в голове зрел вопрос: почему он в принципе позволяет всё это? Ещё и сам, кажется, начинает получать какое-то неправильное удовольствие. Поцелуи, прикосновения, бархат голоса и знакомый запах одеколона, в данный момент перебитый гелем для душа и запахом тёплой кожи — целый набор извращённой терпкой фантазии, который стал клубиться где-то немногим ниже живота. Его снова выбивает из мира грёз и самокопания очередная выходка Дазая: с губ само собой срывается непонятный звук, напоминающий отдалённо возмущённый всхлип и переходящий в тихий стон. Чуя не ожидал подобного, отчего дёргается и начинает ёрзать под крепким телом. — Дазай, чтоб тебя, — шипит механик, кажется, краснее пуще прежнего. Осаму присосался к нему, как клещ к сладкому кровяному местечку, что ни один возмущённый тычок не мог его отвлечь от увлекательного занятия. О нет, неужели он… — Если ты оставишь там что-нибудь, я клянусь, что утром выкину тебя в окно, как только проснусь. Но все возмущения тонут в мычании и новом томительном поцелуе. Накахара брыкается ещё какое-то время, позднее поутихнув и снова сменив гнев на милость. Неожиданное прикосновение к чувствительному месту вызвало в его теле неоднозначную реакцию, что не могло не сбить с толку и не подогреть градус негодования в рыжей голове: близость другого тела, приятная истома, недостаток тактильных ощущений и очень большой комок из разнообразных чувств заставляет узел в животе стягиваться, а пальцы поджиматься. «Какой же он, блять, невозможный» — думает механик, в отместку закрываясь и никак не реагируя на поцелуй, пока всё же не решится как следует наказать ощутимым укусом за губу и тихо рыкнуть в предупреждении. Но что-то не даёт ему покоя: слишком уж подозрительно послушным выглядит Дазай, а эта хитрая улыбка на влажных губах вообще не вызывает доверия. Только не говорите ему, что Осаму что-то понял… Чуя забавно кусается в поцелуе, вроде не желая отвечать ему, но вроде цепляя зубами его штангу с шариком, зажимая ее и заставляя Дазая замедляться на эту глупую шутку. Это выглядит так странно и мило. — Ты не сможешь — силёнок не хватит, — усмехается Дазай, перебиваясь на мелкий поцелуй в щеку и ухо, Осаму опаляет его горячим дыханием. Брюнет внезапно перекидывает ногу через ногу Накахары, прижимаясь к его животу и телу слишком близко. Внутри разгорается что-то сильно приятное и горячее, Дазаю безумно хочется прикосновений — любых, даже таких, и он не собирался ничего делать сегодня, но позволить им обоим чуть больше и ощутить щекочущее чувство возбуждения. И, видимо, возбуждение настигло Чую первым, Осаму же не показалось? — Ещё как смогу, — механик не унимается и давит из себя надменную ухмылку, насколько это возможно в его положении. По телу растекается раскалённая лава, не даёт адекватно мыслить и собраться воедино — кажется, что сил не хватит даже попытаться скинуть наглеца с дивана. Дазай творит с ним такое, и представить страшно, как далеко это зайдёт. — Ч… что ты делаешь?! Он снова кусает Накахару в шею, втягивая кожу на чувствительной шее, из-за чего Чуя снова выгибается в ответ и шипит, зато его член очень недвусмысленно напрягся, упираясь в ширинку. Дазай оставляет ещё один яркий засос на его шее и слабо кусает в ухо. — Ты весь напрягся, это так мило. Дазаю не хотелось смущать или возбуждать Чую намерено, хотелось обнежить, выплеснуть свою любовь и чувства. Поэтому Осаму позволяет себе немного поиграться и хватает оба запястья механика, прижимая к дивану — руки у Дазая достаточно натренированные, чтобы удержать Накахару, чтобы тот позволил ему делать что хочет, ведь это просто игра. Осаму осыпает его шею мелкими поцелуями, порой снова втягивая кожу и облизывая языком, играясь — в ответ он делает мелкое движение бёдрами, потираясь сквозь одежду о тело механика и чувствуя его стояк. Выходит, шея действительно настолько чувствительна у Накахары или же слишком давно не было секса, из-за чего он был изголодавшимся по прикосновениям к своему телу. Дазай чувствовал это и давал ему то, чего Накахара подсознательно очень хочет — он целует его в каждый участок шеи, а затем снова оставляет небольшой засос с противоположной стороны лица. Чуя снова всхлипывает и загнанно дышит, шипит и пытается сдвинуть ноги, чем делает только хуже и прижимает Осаму к своему телу. Будет ужасно неловко, если шатен почувствует, насколько ему сейчас хорошо. Собственный организм даёт сбой и вынуждает тело подчиняться и выгибаться навстречу малейшим прикосновениям, пока разум продолжает бороться: рыжий не сможет отпустить себя, даже если сильно захочет, только не сейчас. Но ему так давно не было приятно не то, что от чужих касаний — ни одна мысль не давала расслабления и ощущений тянущих узлов в паху, а мысль о том, чтобы закрыться в комнате и хотя бы попробовать удовлетворить себя, представить что-нибудь горячее, включить порно на худой конец, отзывалась горькой усталостью и нежеланием пошевелить и пальцем. Он был слишком занят своей жизнью, страхами и переживаниями, ни с кем не знакомился и не встречался, будто в принципе забыл о наличии такой простой вещи, как секс или дрочка. И сейчас долгое воздержание в полной мере аукнулось разрядами тока от настойчивых поцелуев и игривых прикусываний. Конечно, можно подумать, его послушаются: дай Осаму волю и тот понаставит на нём сотню или тысячу засосов, словно желая всем показать, что добился своего и подчинил дикого зверя. А Чую ведёт от этого, от ощущений и гаммы эмоций: от негодования и злости до сладкой истомы, которая заполоняет его с головой, от безумного смущения до желания как следует отомстить и вцепиться зубами, но всё, что он может сделать — попытаться спрятать затянутый пеленой взгляд и отвернуться, открывая Дазаю больше пространства для выплеска долго сдерживаемой нежности. Когда гонщик ёрзает на нём, Накахара вновь дёргается и рефлекторно двигает бёдрами в попытке вжаться в диван и уйти от тяжести чужого тела, однако это становится очередной ошибкой, ведь Осаму далеко не дурак и давно разглядел одно маленькое недоразумение, не дающее покоя владельцу мастерской. Его руки плотно прижаты к мягкой обивке крепкой хваткой — не сбежать, он обезоружен и совершенно беспомощен перед этим голодным и до пугающего влюблённым взглядом. Хочется зажмуриться и скрыться, нырнуть в ледяную воду, чтобы привести спутанные мысли в порядок. Да, ему приятно. Ужасно. — Всё нормально? — шепчет Дазай. — Подожди, — сбито шепчет Накахара вместо ответа и упирается освобождённой рукой в плечо гонщика. Под ладонью Осаму рвано вздымается грудь и бешено бьётся сердце, показывая, насколько сильно Чую охватывает жгучая смесь из эмоций, с которыми он пока не в силах совладать. — Это… нам не стоит заходить так далеко. Дазай действительно спешит, как можно обуздать этот безумный огонь в его глазах и рвение быть максимально близко к Накахаре? Осаму убирает ладонь с груди Чуи, хоть и видит яркий отклик в его теле, Чуя, наверное, сам не ожидал от себя такого, что возбудится на мужчину — для него все это в новинку и очень непривычно, Дазай знает. Поэтому он сохраняет между ними дистанцию, чтобы не сделать новых ошибок своей спешкой. — Да. Ты прав, — выдыхает Дазай, поднимаясь на месте. Наконец Чуя может выдохнуть спокойно. Он не боялся, что Дазай может не послушать его и пойти до конца — пугал сам факт этой близости. В голове нет ни малейшего понятия, как это должно происходить между двумя мужчинами, что делать и как себя вести, в какой позе не будет больно и вообще почему он об этом думает? Может Осаму и не предполагал ничего подобного в этот вечер, а Накахара уже начал трепать себе нервы лишними переживаниями. Однако их маленькая интимная проказа действительно нашла отклик в теле, да так, что Чуя впервые за всю жизнь хочет провалиться сквозь землю — у него стоит до цветных кругов перед глазами, бешено бьётся сердце, и Дазай совершено точно заметил, насколько механик испорченный, раз завёлся от безобидных поцелуев. И что с ним будет, когда… Интимность момента разрушена, но это не плохо, ведь никто не ощущал сильной неловкости — хоть Осаму и хочется дико избавиться от стояка, он решил потом подумать об этом. Он поднимается на месте, более внимательно осматривая шею Накахары, проводит пальцами по свежим следам и слабо усмехается — о, если кто-то это увидит — а тем более сам Чуя — это будет пиздец. Несколько ярких засосов на шее в таком сильном контрасте между бледной кожей и багровым засосом, — симпатично. Ты очень сексуален. — Заткнись, — шипит Чуя. Вот же гад, добился своего, а теперь ещё и издевается: если он правда на коже хоть какое-то напоминание о том, что здесь происходило, Чуя уверен — Осаму Дазай закончит карьеру гонщика, так и не начав. Механик тихо рычит и недовольно сводит брови, пихая в бок довольное создание. Он слишком устал за сегодня, чтобы глубокой ночью выяснять отношения, поэтому отворачивается от Осаму и прячет красное лицо в пледе. Понадобится время, чтобы жар из тела ушёл, однако рыжий думает, что много времени не понадобится — перед глазами уже слабо меркнет окружение, а сладкий сон манит своими объятиями. Сегодня они с Дазаем преодолели ту грань, за которую не собирался переступать Чуя: тихоню-одиночку ошарашил столь открытый и яркий тип, который может позволить себе всё, какой бы мелочью в итоге это ни оказалось. Его накрывает что-то тёплое и знакомое, приятно расслабляет — кажется, обниматься ему всё-таки нравится. Либо Осаму вызывает привыкание. Чуя какое-то время лежит так, подмечая изменения в чужом дыхании: размеренное, едва ощутимое, можно различить даже забавное сопение — похоже, гость тоже ужасно устал, раз уснул даже быстрее него. Он аккуратно ёрзает в чужих объятиях, чтобы не потревожить, и укладывается лицом к лицу. Дазай выглядит таким спокойным, будто ничто в мире сейчас его не волнует. «Красивый» — на секунду Чую охватывает необъяснимый прилив нежности и он, ведомый неведомыми силами, касается лица напротив тыльной стороной пальцев. Может, ему и правда стоит попробовать? Неспроста же в его теле происходят подобные метаморфозы, толкающие на отчаянные поступки и заставляющее кожу пылать. Рыжий засыпает под эти мысли, готовый, кажется, наконец-то перевернуть весь мир с ног на голову. Дазай усмехается, а затем зажимает зубами собственный шарик на языке — в шутку, хотя он так делал, когда задумывался или нервничал и хотелось хоть что-то повертеть во рту. Осаму отстраняется от него, ложась рядом на диване и откидывая голову назад. Кто они теперь друг другу? Стоит полагать, что теперь выбор все ещё стоит за Накахарой, хотя Дазай дождался его ответной реакции, и сейчас дождётся. Все уже решено, просто нужно медленно ввести Чую в этот мир безумства и пьянства свежих чувств. Дазай поворачивается к Накахаре, а затем тянет его к себе, обнимая обеими руками и взрываясь носом в рыжие волосы. — Спокойной ночи. Дазай прикрывает глаза, надеясь, что сможет уснуть, хоть и эндорфины в его крови говорили совершенно обратное. Мозг все ещё подкидывал в голову фантазии, которые не посещали его вообще ни разу, особенно при воспоминаниях о том, как Чуя несдержанно стонал под ним или дышал от долгих томных поцелуев. Он бы краснел и стеснялся, сжимался каждый раз, какой волной удовольствия его окатил бы Дазай, если бы они смогли в первый раз достичь этого пика вместе. Дазай не сможет перестать фантазировать об этом, особенно с Чуей под боком, однако, ему удаётся пересилить себя и очень быстро уснуть рядом с горячим телом под боком.

***

Утро наступает слишком неожиданно для полуночных героев. Тачихара был один из немногих, кто почувствовал это на себе: работа, увы, никого ждать не собирается, а учитывая самый разгар гоночных заездов, то работы у него непочатый край. В летний сезон Чуя периодически зашивается, выискивая лазейки так, чтобы не попасть под горячую руку закона — и раз за разом ему это удаётся. Ну а Мичизо просто пытается помогать, получая за это неплохие деньги. Оказалось странным, что мастерская была закрыта в стол ранний час, ведь её владелец вставал чуть ли не с первыми лучами, а то и вовсе не ложился, встречая сонного товарища с большой кружкой кофе. Мичизо поднимает створку и тихо проходит внутрь: кто знает, вдруг Чуя решил остаться здесь и сейчас отсыпается? Он ожидал увидеть друга на вечеринке Шибусавы, хотя бы оставить ему компанию, но в голове осталось стойкое осознание, что бывший гонщик не хотел бы чествовать нового победителя, поэтому предпочёл бы пропустить столь значимое событие. Происходящее не давало покоя: Тачихара то и дело возвращался к этому факту, пытался понять, как теперь поступиться к Накахаре, что с ним происходит и как помочь, если подобные перемены оставят очередную глубокую рану на его сердце? Чуя был совершенно не читаем и не понятен, порой даже раздражал, однако каждый человек имеет право переживать боль так, как ему удобнее, и если он будет чувствовать себя лучше в дальнейшем, то не Мичизо его судить. Дазай чувствовал себя спокойно и хорошо всю ночь. Ему совершенно не хотелось просыпаться и отпускать Накахару, но бедный малыш устал за прошлый вечер — устал, в принципе. Поэтому Осаму не шевелится какое-то время, проснувшись первым, а затем осторожно вылезает из чужих объятий, чтобы проверить свою одежду за вечер и хоть как-то переодеться. Ему захотелось курить, голод также одолел его, но Дазай решил разобраться с этим позже. Сейчас он молча выуживает пачку сигарет, зажигалку и выходит с верхнего этажа, чтобы присесть снаружи на лестнице. Он даже не заметил, что дверь в гараж уже была открыта. Заметил лишь тогда, когда услышал неспешные шаги внизу и заметил рыжую макушку — Тачихара с утра пораньше подготавливал детали и рабочее место, прежде чем его начальник заедет. Дазай закуривает и следит за ним несколько минут, пока ему это не надоедает. Он свистит резко, но не слишком громко — чисто чтобы привлечь внимание. — Доброе утро, — говорит Дазай, улыбаясь и поднимая руку, чтобы помахать Мичизу, — ты чего так рано? Посторонний звук сбивает с толку и вынуждает парнишку чуть было не выронить из рук краскопульту и даже почти использовать по назначению, будь она заправлена. — А, доброе утро, — сбивчиво, но привычно приветливо улыбается Тачихара. Надо же, заработался (или же задумался?) до такой степени, что не заметил, как в мастерскую пробрался клиент. Хотя что-то он сегодня тоже поспешил, ведь следов хозяина мастерской даже не видно. — Я стараюсь приходить раньше и подменять Чую, если он опять решит поиграть в вампира и провести всю ночь под автомобилями вместо мягкой постели. А ты чего здесь? Ты обычно позднее приезжаешь, а нашей рабочей пчёлки ещё нет. Реакция Тачихары очень милая — парень явно же не ожидал увидеть здесь гонщика, а тем более с утра, ведь в прошлый раз Чуя с Осаму очень сильно поссорились прямо на глазах у Мичизу, при том тогда Накахара злился так сильно, что казалось, будто он никогда больше не заговорит с Осаму после того, что он якобы изменил ему с Шибусавой. Хотя это тяжело было бы назвать изменой, если они не встречались… ситуация сложная, но однозначно казалось — доверие разрушено. Было бы интересно узнать, что бы сказал Тачихара на все их закулисные интриги. — Я только проснулся, — выдыхает Дазай и трёт глаз, уже привычно довольно улыбаясь и потираясь о ладонь, пока сигарета тлеет во второй руке. Явно Тачихара уже догадался, что Осаму ночевал здесь — по его удивленному лицу это особо заметно. Дазай встает с лестницы и медленно опускается ниже, делая короткую затяжку, ощущая в теле приятную утреннюю расслабленность, — я надеюсь, он тебе хотя бы платит за переработки, а то порой мне кажется, что ты выполняешь всю его работу. Дазай останавливается внизу, опираясь на перила лестницы. День обещал быть очень приятным, да и стоило уже давно проверить телефон, а то со вчерашнего вечера Осаму совершенно не заглядывал в него. Вдруг, его снова ищет его заботливая мамка Акутагава? — Ладно, я вижу, что ты удивлён, — Дазай сбивает спесь и снова делает короткую затяжку, — мы помирились. Ты, кстати, ошибся, как и остальные. Чуя самый гейский гей, — Дазай усмехается снова, вспоминая, как вчера неловко Накахара реагировал на все происходящее. Осаму не мог насытиться этими моментами, Чуя стеснялся любого прикосновения и поцелуя, для него подобное откровение с самим собой было в новинку. Рыжие брови удивлённо подскакивают выше от осознания, что новый знакомый каким-то необычайно волшебным образом смог оказаться в запретной комнате, пережить там ночь и стоять сейчас, как ни в чём не бывало. Значит ли это, что Чуя всё же здесь? Не мог же Осаму пробраться через окна, да и зачем ему это? Тачихаре даже не пришлось задавать все возникшие в голове вопросы, так как гость успел прочитать его вдоль и поперёк, будто открытую книгу: видимо, эмоции всегда слишком ярко отражаются на его лице в каждой маленькой морщинке или мимолётном блеске глаз. Своеобразная особенность — парень был слишком прост, чем и цеплял окружающих. С ним не нужно был юлить, выискивать слабые места и пытаться подгадить, чего он сам никогда не делал, его душа всегда открыта и полна чистыми чувствами. И именно поэтому сейчас на светлом лице блистала яркая улыбка, вызванная шутливым настроением собеседника. — О господи, только не говори мне, что это Накахара тебя сюда пустил, — помощник скручивает наконечник с аппарата, продувая его и осматривая на наличие посторонних частей или нежелательных загрязнений. Ситуация до чёрта комичная, если попробовать представить, что творилось наверху этой ночью, коль они «помирились». Нет, не сказать, что Мичизо был слишком наивен и видел, как гонщики скрестили мизинчики и детскими голосами дали друг другу клятву о вечной дружбе, но и предположить, насколько по-взрослому происходила дань перемирию тоже не представлялось возможным. Да и зачем? Это не его дело, пусть и приятно, когда друзья находят общий язык и зарывают топор войны. — И как же ты понял, что голубее ориентации Чуи только небо? Да, среди их компании иногда ходили шутки, что Накахара действительно мог интересоваться парнями — возможно, в их головах было слишком много предрассудков, однако юноша, который подолгу рассматривал какого-то высокого блондина бариста в кафе у дома или косил взглядом на татуированного молодого рокера возле клуба вряд ли бы мог прослыть чистопородной гетеросексуальной личностью. Учитывая ещё, что с девушками рыжий уж явно не особо тепло общался, скорее, даже больше формально. Особенно подмечал подобные изменения Тачихара: потухший безразличный взгляд будто становился ещё более тусклым, его не интересовало то, о чём могла щебетать пассия на одну ночь, поцелуи и приторная сладость фальшивых объятий казались натянутыми, а что касалось постели… Тут Мичизо не мог сказать ровным счётом ничего. — И всё же как тебе удалось выжить этой ночью? Зная ваши не особо приятные взаимоотношения даже странно, что Чуя пошёл на перемирие спокойно и без жертв. — ему ужасно хотелось расспросить Дазая обо всём, что между ними происходило с момента знакомства, как они дошли до того, чтобы начать выяснять отношения, драться и ненавидеть друг друга, а после мирно заснуть в одной комнате, на общем диване. — Ты счастливчик. От всех вопросов Тачихары на лице Дазая прослеживалась очевидная мечтательная улыбка — он вспоминал всё со вчера. То как Чуя первый полез поцеловать его, как неловко вжимался в качели, пытаясь отстраниться и сделать вид, что не он начал все это, и вообще парни ему по-прежнему не нравятся, как на пляже цеплялся в него словно в спасательный круг обеими руками, жался в ответ так близко и трепетно, так сильно, словно только один Осаму может помочь ему не утонуть в этих холодных чёрных водах. Как они лежали после душа на кровати и жались друг к другу, как будто в попытке согреться. Чуя в тот вечер даже возбудился, да и Осаму тоже, но он не стал делать на этом акцент, решив остановиться сразу, как только Чуя сказал ему, что они заигрались. И правда, он слишком быстро перешёл вчера к активным действиям. Но это все равно было все так прекрасно, Дазай точно надолго запомнит эту ночь. — Не знаю, может, у меня гей-радар какой, — но отвечает Дазай слишком просто, пожимая плечами и докуривая сигарету. Осаму улыбается, подпирая щеку ладонью и поднимая взгляд на Тачихару, — мм, мне еще пришлось переодеться в твою футболку после душа. Могу шоколадку подарить, если хочешь. Приятная беседа за чашечкой крепкого горячего кофе или листового чая могла бы перейти в более приятное русло для них обоих — отсутствие работы и, иными словами, день-пиздень, однако чужие шаги со второго этажа не сулили ничего хорошего. Накахара мог позволить себе поваляться подольше и витать в объятиях сна, если бы не проклятая зябкость: когда Осаму покинул его, постель начала постепенно остывать, забирая с собой уют и покой. Под пальцами кроме мягкого пледа не было ничего и близко похожего на чужое тело, и что-то внутри рыжего начинало неприятно отдаваться ухающими толчками — как некоторыми ночами, когда кошмары тянули к нему свои уродливые руки. Он нехотя разлепляет глаза, в непонятках осматриваясь: тишина давит, не спасает даже далёкое пение птиц. Хотя если как следует напрячься, можно услышать глухой звук чужих голосов за пределами комнаты. Механик садится на постели, сыто потягиваясь и зевая: несмотря на вынужденное пробуждение он спал на удивление хорошо. Сказывалась либо сильная усталость, либо эмоциональный перегруз, а может всё сразу, коль получилось так быстро вырубиться. И где носит это проклятое водоплавающее? — Доброе утро, — Чуя потирает затёкшие плечи и шею, спускаясь по лестнице тяжёлыми ленивыми шагами. Яркий солнечный свет с улицы режет глаза, отчего приходится сощурится и поскорее уйти в тень — в компанию к двух бездельникам, что предпочли потрепать языками вместо чего-то полезного. Ладони вновь скрыты под плотным тёмным материалом, словно вторая кожа: даже если сейчас в мастерской нет посторонних людей, но факт оказаться замеченным с открытыми руками не может не вызвать новый прилив нервозности. А вот Тачихара, кажется, совершенно забыл о чувстве самосохранения. Приходиться прикрыть ладонью рот и сдержать удивлённый писк при взгляде на это сонное растрёпанное существо, столь милое в своём беззащитном положении — уж чего, а этого про Чую сказать этого точно нельзя. Ведь он непредсказуем и вспыльчив, как подожжённая спичка. — Да, видимо очень доброе, — задушенно отвечает помощник, не в силах отвести янтаря глаз от чужой бледной кожи, усыпанной свежими яркими следами, судя по всему от «акта перемирия». Ох, как бы он ни старался не пялится так открыто, но подобное поведение друга показалось Накахаре не на шутку подозрительным. И тут до него начинает медленно доходить один очень интересный факт — и этот факт сейчас стоял по правую от него руку. — Так, Чуя, без кровопролития. Спокойно, это всё комары. Со стороны подошедшего парня раздался утробный рык, тотчас сменившийся звонко грохнувшей на полу какой-то механической утвари: рыжий то краснел, то бледнел, наспех осматривая себя в отверченное от автомобиля зеркало. Внутри маленького тела начинала бушевать настоящая буря из всей гаммы чувств, способной зародиться у человека, который только что будто бы оказался выставлен перед публикой абсолютно голый. Он совсем забыл о том, что Дазай, эта упёртая скотина, прошлой ночью присосался к нему клещом и хотел сожрать, судя по отметинам на шее. С шипящей угрозой в голосе, растягивая гласные, Накахара произнёс имя своего глубоко обожаемого гостя и стал надвигаться на него, словно грозовая туча. Плевать, что есть свидетели, плевать на то, что кровь тяжело оттереть от стен и плевать на отвратительный звук, с которым трещит проломленный череп человека, но Осаму Дазай сегодня точно наконец-то распрощается со своей жизнью и исполнит давнюю мечту. И даже заливистый смех наблюдателя не может переключить внимания новоявленного маньяка-убийцы. И, видимо, стоило не играться на чужих нервах, а все же послушать Чую — послушать, чтобы не получить сейчас пизды от него. Осаму таки наставил ярких засосов, но ведь Чуе тоже было приятно! Он прерывисто мычал, сжимал сильнее волосы Дазая, порой не сдерживая тихие стоны, которые и на стоны-то похожи не были. Но на людях Накахара снова все будет отрицать, делая вид, что ему вообще все это не нравится. — Упс, мне пора идти. Я тебе позже расскажу, как это было — только напомни мне, и я обязательно, — говорит Осаму, обращаясь к Тачихара. Дазаю приходится встать с места, а затем направиться не торопясь к выходу, пятясь аккуратно, чтобы не упустить Чую из виду. Пока Осаму не выбегает из мастерской, скрываясь за стеной в том месте, где впервые зажал механика в день их знакомства. Кажется, весь мир за секунду застыл в ожидании неминуемой гибели, и нельзя сказать — только одного человека или сразу целой вселенной. Смолкли птицы, ветер словно забыл о своём прямом предназначении, переставая гнать облака в небе и играть зелёной листвой пальм. Тачихаре стало не до смеха, как только его взгляд пробежался по сведённым к переносице бровям, темнеющим даже в свете солнца глазам, сжатым в кулаки ладоням, очерченным под кожей венам и рельефу мышц — Чуя представлял из себя сплошную оболочку из желания убивать и как следует отомстить за столь непристойное посягательство на его тело. Неужели, Осаму сделал это без его ведома? Или что могло послужить той искрой, которая подожгла фитиль бомбочки, а именно её рыжий сейчас напоминал, готовую вот-вот взорваться и поднять здесь всё на воздух? Боже, Мичизо понадобится целая вечность, чтобы понять этих новоявленных влюблённых. — А ну стоять! — рявкнул механик и пустился следом, скрываясь за тем же углом. Вся мечтательность о счастливой паре вмиг рассыпалась: ну, теперь Осаму точно покойник, если не придумает, как избежать наказания или искупить вину до того, как Чуя до него доберётся. И судя по стуку снаружи, жить тому осталось совсем мало. Где-то на задворках мозга Накахара понимал, что Дазай не особо то и хотел избегать наказания — Смерть его покорная слуга, а потому в свои покои не заберёт раньше положенного. У того в рукаве сотня, если не тысяча козырей и безумных идей, о которых окружающим только догадываться, он хитрый и наглый, знает же, что всё будет сходить с рук, и от осознания рыжий закипает вновь только больше. Слишком просто гонщик дался в руки: настолько, что и бежать далеко не пришлось. — А теперь объясни, какого чёрта я похож на ёбаного леопарда или жертву извращенца? — тихо шипит он, крепко хватаясь пальцами за ворот футболки и в полную силу вжимая столь ненавистную личность к стене. Забавная сцена, заметь её кто посторонний: низкий, злобный и на грани сдерживающий себя от кровопролития владелец мастерской стоит едва ли не на самых кончиках пальцев в попытке заглянуть в отвратительно блестящие самодовольством глаза партнёра по несчастью. У него пылают щёки алым румянцем, белой краской заходятся фаланги пальцев от силы сжатия кулаков, лишь несчастная ткань ещё жалобно не трещит. — Плохим собакам надевают намордник, чтобы они не кусались, мне тебе тоже присмотреть? Дазай не боялся Чуи, ему было крайне смешно и любопытно, что Накахара постарается сделать ему — не сможет же действительно ударить или навредить, он слишком добрый для этого. Да и какой смысл бить Осаму — особенно зная, что это болезненно отзывается с его прошлым? Это было бы слишком с его стороны после вчерашнего. Но Осаму очень хотелось подыграть ему. — Не знал, что ты любишь власть, — улыбается Дазай, касаясь пальцами чужих запястий. Интересно, как Чуя отреагирует на новый вид подкатов? Если Осаму будет не давить на него, а позволит немного власти, — для тебя я могу стать кем угодно — даже самым покорным пёсиком на один вечер. Купишь и намордник, и поводок — сделаешь все что твоей душе угодно. Глаза Чуи распахиваются в неожиданности — он явно не предполагал, что Дазай может стать таким и предложить себя на блюдечке для всех фантазий Накахары, к тому же, учитывая, что Чуя никогда не спал с парнями — для него это вдвойне странно. И Осаму пользуется мелкой заминкой рыжего, хватая его за запястья, убирая от своей футболки, положив их на свои плечи, наклоняясь немного вперёд. Осаму заключает Чую в объятие, потеревшись щекой о его щеку. — Тебе идёт быть леопардом. Хочешь, можешь мне такие же оставить, будем квиты, — Дазай с утра был в приподнятом настроении, ему нравилось касаться к Чуе после вчерашнего, он теперь прощупал их границы, сдвинув их к прелюдиям — вот где можно было останавливаться. Дазай замирает и громко вздыхает, — всем плевать, не думай об этом. Ты выспался? Дазай отстраняется от чужой головы, желая заглянуть в голубые глаза — Чуя уже не выглядел таким злым, больше милым и слегка смущенным предложением Дазая несколько секунд назад. Но у Осаму осталось ещё несколько важных вопросов. Накахара застывает с нечитаемым выражением на лице, сбитый с толку, как только Дазай начинает флиртовать с ним. От прикосновений пальцев исходит змейками жар, течёт по венам выше и приливает к коже щёк, либо Чуя готов списать всё на погоду. Однако в голову лезет непрошенной мыслью картина покорно стоящего на коленях Осаму в наморднике и с чёрной кожаной полоской ошейника вокруг шеи, карабин поводка отливает позолотой в свете тусклых ламп, а в глубоко-тёмных глазах не видно даже отражения — настолько те затянуты пеленой искреннего подчинения и плохо сдерживаемого желания. Но его выдаёт с головой хищная улыбка, больше похожая на оскал, когда гонщик проводит кончиком языка по верхней губе и переходит на клыки, брякает шарик пирсинга. Вопрос времени, когда пёс сорвётся с поводка — и всё это ужасно порочно. Рыжий мотает головой и зажмуривает глаза. Боже, о чём он думает! Вместо того, чтобы представлять, с какой жестокостью будет расправляться со злостным посягателем, перед глазами встаёт картина сущего непотребства. Осаму сводит его с ума намеренно, играет на тонких струнах души и пользуется добротой, ну, либо действительно верит в своё кристальное бессмертие — и не остаётся ничего, как сдаться: его обезоруживают мягкими тёплыми объятиями и кольцом знакомых рук. Хочется по привычке дёрнуться и уйти, не позволять себя трогать, но в сердце сразу тяжело тянет и ноет от приятного ощущения чего-то родного, мягкого и так давно забытого. Чёртов Дазай… — Ты отвратительный, — буркает механик, отводя глаза в сторону и осматриваясь: Тачихара не пошёл за ними, видимо, осознавая, что лучше не лезть на рожон — парочка сама решит, когда будет лучшее время вернуться. Чуя нервно выдыхает, не снимая напускную хмурость с лица, но и не пытаясь скрыть смущённую краснь, как прошлой ночью, а вместо этого просто утыкаясь лбом в районе ключиц Осаму. Почему-то жутко не хотелось встречаться с ним взглядом больше, чем на пару секунд — ощущение какого-то подвоха не могло отпустить до конца, пуская корни и дёргая ими, словно нитками, будто над ним навис кукловод. — Да, этой ночью я хорошо спал. Но не думай, что это твоя заслуга. Несмотря на всю показуху, Накахара действительно был признателен гонщику за ночную компанию. С каждым кошмаром, с каждым всплеском страха и пробуждением в ночи, с каждой частицей уплывающего сознания механик понимал, что просто не может находиться в сознании и жить нормальной жизнью, не может хотя бы попытаться что-то сделать. Хотелось выкинуть свою голову, чтобы избавиться от навязчивых мыслей, стереть все тревожащие воспоминания и хотя бы пару ночей провести в тишине в покоях Морфея. Это вторая ночь, когда его будят ласковые тёплые лучи, а не душащие чёрные руки из темноты, и всё это только потому, что Осаму был рядом: в первый раз они разделили постель по чистой случайности, зато Чуя смог выспаться, а второй раз выглядел больше как закрепление «лечения» от бессонницы. Ну и как процедура для профилактики кое-чего другого. — А вот и оставлю! И пощады не жди, Дазай. — И Накахара лишь жмётся сильнее, неловко обнимая это безобразное существо. Чуя прикрывает глаза и глубоко вдыхает уже до одури знакомый запах одеколона, расслабляясь в чужих объятиях. Он так силится понять, почему с ним так хорошо, спокойно и по-домашнему, если всё, что должно расти в его сердце — негодование и обида на всё произошедшее. С другой стороны, зачем вообще думать об этом? Ему нравится компания Дазая, нравится быть любимым, чувствовать сотню эмоций, которые дарят прикосновения, бархат голоса, мягкий взгляд и этот мимолётный глупый флирт. Глупый, смущающий и слишком непривычный — однако Чуя сам виноват, начав отвечать тем же. А признаться себе в этом было ужасно странно. Но, боже, как же с ним до одури приятно целоваться… Рыжий снова тихо ворчит, зарываясь носом в футболку гонщика: опять всякое в голову лезет без причины. Дазай тихо смеётся в ответ на вредности Чуи, ласково поглаживая его мягкие рыжие волосы, пока тот жмётся в ответ — Осаму так желал этого все эти дни, что ему до сих пор не верилось, что они могут просто быть вместе, обниматься, целовать друг друга без преград. Осаму улыбается, думая о том, что этой ночью они действительно хорошо спали. Захотелось очень сильно устроить им какое-нибудь свидание или посидеть сегодня также, как прошлым вечером. — О, черт, я так боюсь, — тихо выдыхает Осаму, оставляя на чужой макушке маленький чувственный поцелуй, пока Накахара краснеет ещё больше, — Я думаю, ещё успеется. Дазаю приходится отстраниться от Чуи, чтобы достать ещё одну сигарету. Покой прерывает начавшееся копошение со стороны Дазая, видимо, тот пытался достать сигареты. Механик не противится и отходит, потягиваясь в спине и позволяя собеседнику спокойно закурить. День однозначно обещает быть приятным. Интересно, Осаму собирается остаться здесь с ними? В рыжей голове давно зреет шальная мысль заставить гонщика как следует поработать на него: либо поиграть в тягловую лошадку, либо залезть под капот какой-нибудь красавицы. Для Чуи был в порядке вещей тот факт, что гонщики обязаны знать внутренности хотя бы своего автомобиля, чтобы вовремя заметить неполадки и обратиться к нужным людям. Конечно, этот гонщик был не из типичных представителей — уличные заезды опасное хобби, нередко заканчивающееся тяжёлыми травмами или летальным исходом, только был ли за всю историю хотя бы один рейсер, который намеренно искал смерти и плясал перед ней, словно павлин в брачный период? Дазай поведал, что движет им, какие желания и страхи строят стены в голове, как он пытается от всего этого избавится, однако Накахара не мог этого понять, как бы ни пытался. И где-то глубоко внутри, где ещё остался маленький кусочек привычной человечности, загорался огонёк знакомых чувств: механик просто начинал переживать, что даже если жизнь Осаму наладится, то выйти из этого пропитанного запахом смерти круга будет слишком тяжело. Даже если Чуя будет держать его за руку и стоять плечом к плечу. — Я хотел спросить, — теперь голос Дазая стал более серьёзным, возможно, он намеревался снова затронуть что-то неприятное или болезненное для них, но была одна мелочь, которая не давала ему покоя, — как ты чувствуешь себя после гонки? Да, они так и не обговорили это. В тот вечер Чуя так сильно расстроился, что напился вдрызг, но в каком же состоянии он был, если смог сесть за руль в принципе? Чуя ведь явно дорожил своей тайной и своим местом в этом городе, а Дазай так вероломно похитил его и оставил Чую теперь не у дел. Но Осаму не хотел этого. — Я знаю, что это значило для тебя, — добавляет Дазай, не желая звучать слишком бестактно, — и я не считаю себя победителем… Я требую реванш. Естественно, он шутит. Хотя, если Чуя захочет ещё когда-то сесть за руль автомобиля — Осаму с удовольствием посоревнуется с ним ещё раз. Сердце пропускает болезненный удар, пока грудь и лёгкие сдавливает неизвестным ощущением: Накахара прерывает увлекательное занятие по разглядыванию камешков под ногами и поднимает глаза на парня, сводя брови к переносице в непонятках и желании моментально пресечь этот разговор. Он хочет закрыться, пойти в отказ или ощерится и сжать руки в кулаки в привычном жесте, показать, что Дазай осмелился ходить по лезвию ножа слишком рано, что не приведёт ни к чему хорошему. — Тебе обязательно надо было всё испортить сейчас? — глубокий вдох, прикрытые глаза и сжатые с двух сторон на переносице пальцы обеих ладоней — попытка усмирить вновь просыпающуюся злость и вернуться в прежнее русло. Он повторял себе, что Дазай не виноват в его проигрыше, а если Накахара прямо сейчас позволит эмоциям сжать себя в цепких лапах, то всё закончится так же печально, как несколько дней назад, только вряд ли теперь механик промахнётся. «Твоя агрессия ни к чему не приведёт, ты только сделаешь хуже, это всё твоя вина, ты чёртов неудачник, трус и не заслуживаешь этого места» — не самый лучший способ успокоить себя, однако помогает не сорваться окончательно. — Хуёво, блять. Стыдно. Ужасно стыдно, что он допустил это. Банальная самоуверенность вышла боком уже в тот момент, когда Чуя пытался совладать с собственным автомобилем и хотя бы какое-то время провести с включённым двигателем без желания куда-либо ехать. А когда-то Тойота была ему самым лучшим другом, который на тот момент у него был на этапе гоночной карьеры, только дружба, увы, кончилась слишком резко. Не прошло только чувство вины перед ней: гоночные тачки созданы для того, чтобы покорять вершины и скопь пыльных дорог, а не покрываться ржавчиной и гнить заживо в гараже. Дазай понимает, что лезет куда не надо, но это именно то почему он это сделал. Он часто лез на рожон, особенно с Чуей — иначе бы их отношения не развивались совершенно. Но задеть его цели не было. Жаль Чуя этого не понимает — он порой казался таким странным и даже глупым. — Я не пытался испортить. Чуя, рейтинг и цифры это не главное в жизни, к тому же это совершенно не уменьшает твоего авторитета — все прекрасно знают, что если бы ты не дал мне поблажку, я бы не ехал с тобой даже на равных, — отвечает Дазай. Да, его выигрыш фикция, и, пускай, все его поздравляли и чествовали победу, поставив все свои деньги на Арахабаки, будучи уверенными в том, что именно он выиграет, — ты все ещё номер один в этом городе. Все это помнят. Иногда Дазай действительно раздражает своей беспечностью и простотой, не понимая, что все люди совершенно разные, и что не болит у него, то обильно кровит у другого. Рыжий только собирается сказать всё, что у него тяжелеет на сердце, но внутри мастерской что-то звучно падает, а после переходит в недовольное шипение, что действует даже немного отрезвляюще. Кажется, он слышал звук движка… — Не будет никакого реванша. — звучит пугающе спокойно, словно не в его теле буквально секунду назад кипела и пузырилась лава. — Что должно было случиться, то случилось. Можешь расслабиться, мало кому победа достаётся так легко, это ещё один повод набить очков в рейтинге. Мне пора работать, клиент ждёт. Накахара пытается натянуть былое равнодушие и даже привычное спокойствие, только маска всё равно иногда даёт трещину. Очевидно, что эти слова даются ему с трудом, ведь уязвлённая гордость не лечится пластырем, как маленькая ранка. Рука касается чужого плеча в дружеском жесте, и механик скрывается в дверях мастерской, спеша на подмогу к Тачихаре, что уже принялся осматривать чужой автомобиль. Дазай был уверен, что им стоит обсудить этот момент, раз именно Осаму выиграл в той гонке, а не кто-либо другой, но, кажется, Чуя перестал думать о ней на короткий вечер. Накахара уходит, и Дазай фыркает, докуривая сигарету в одиночестве. Механик остаётся на взводе ещё какое-то время, пока, наконец, не настраивается на работу. Когда он вернулся в мастерскую, на въезде уже стояла перламутрово-фиолетовая красавица — родственница его собственного автомобиля. Ухоженная Супра, триста сорок лошадок, разгон до сотни за четыре секунды, ну чем не заявка на чемпионство? Проблема проста: клиент жалуется на частые закипания и пар из-под капота, что удалось определить даже сейчас, когда рука в перчатке ложится на капот и одним движением закидывает крышку. Несмотря на относительно жаркий климат поверхности автомобилей не нагреваются до кипятка за простую поездку до мастерской, но кожи пальцев ощутимо коснулось прозрачное испарение. И правда горячая чертовка. Механик кивает хозяину машины, чтобы тот подождал снаружи, а сам решает изучить неполадку. Тачихара что-то таскает, бегает из угла в угол и помыкивает незамысловатую мелодию — судя по всему, его не так сильно волнует, чем парни занимаются вне его внимания. Однако такая забавность, как любопытно тот поглядывает то на Чую, то на вернувшегося живого и невредимого Осаму, не заметить оказывается почти невозможно. Мичизо много рассуждал о том, как они дошли до состояния перемирия, прошли геенну огненную и не убили друг друга в первую минуту знакомства, а уж Чуя точно был к этому близок, размахивая гаечным ключом над головой тогда ещё гостя. Сейчас же Дазай стал им почти своим, близким другом и кое-кому даже предметом занимательного интереса, добился высот, покоряя не только крутые повороты, но и хладное сердце рыжего владельца мастерской, и всё это буквально за месяц. Целый месяц город пытался раскусить тёмную лошадку, найти слабые стороны, болевые точки и разорвать швы на затягивающихся ранах, надавить посильнее и уничтожить. Но всё оказалось до безумия просто — гонщик, не имеющий ничего ценного за спиной, жаждущий ощутить поцелуй Смерти, нашёл себя в цепях мягкого и трепетного чувства любви. Любви, которая делала его только сильнее, насколько глупо и сопливо бы это ни звучало: Тачихара вот не считал глупостью человеческие чувства, ведь это то немногое, что делает человека по-настоящему человеком. А вот Чуя его мнения не разделяет, особенно когда его на эти самые чувства пытаются спровоцировать. Чуя подходит к новому клиенту, чтобы помочь Тачихаре и узнать, что нужно починить. Дазай снова проходит в мастерскую, присев на привычное для себя место на стул у какого-то стола с инструментами, подпирая голову рукой и осматривая рабочих. Даже стыдно, что он ничем не занимается целыми днями и просто сидит, наблюдая. Но пока кто-то зарабатывает на хлеб руками и силой, кто-то рискует жизнью ради этого. — Чуя, ты пойдёшь со мной на свидание? — внезапно спрашивает Дазай, когда Накахара открывает капот машины. Мужчина, который и привёз ее сюда отошёл к выходу, но все слышал — делал вид, что его это не касается, но Осаму хитро косится в его сторону, замечая, как постепенно краснеют кончики ушей, — ты проспорил мне желание, ты же помнишь? Я покидаю город или любое мое желание: кроме секса, к сожалению. Хотя это несправедливо, буквально половину моих желаний пришлось отбросить, так что теперь ты обязан пойти со мной на свидание. В какой день ты свободен? Дазай наклоняет голову в бок, замечая, как парень от неловкости вовсе залез в телефон, листая галерею или неработающую ленту в мессенджере. Как мило. И теперь Чуе, как «истинному натуралу» приходится краснеть. — А то как-то несправедливо, мы с тобой уже целовались, а на свидании так и не были… Осаму держит руки у руля и ведёт себя совершенно спокойно, засовывая голову в пасть опасному хищнику и играя на его нервах. Безумно интересно, чем же закончится эта маленькая проказа, поэтому помощник ненавязчиво крутится рядом, но под руку не лезет, чтобы в критической ситуации не получить по макушке и избежать наказания. Накахара хмурит брови и мгновенно краснеет от негодования, стоит ему осознать смысл сказанного и покинуть священный мир восхищения этим волшебным творением людских рук. — Максимум, что тебе светит — свидание со своими двумя. Самое время тебе с ними познакомиться: левая и правая. — на задворках разума Чуя понимает, что Дазай намеренно его выводит, и это ой как не сулит ничего хорошего, только не купиться на провокацию не выходит. Движения механика довольно резкие, видна нервозность и явное недовольство чересчур болтливым созданием. — С какой начнёшь? Чуя не собирался афишировать непонятные отношения между ними — никто не зарекался по поводу серьёзных отношений, рыжий точно об этом ещё не думал, скорее, пытался прислушаться к себе и понять поведение своего организма на резко изменившееся положение. Ни статуса, ни тем более каких-то обещаний друг другу парни не давали, не клялись в вечной верности и любви, а просто предпочли подчиниться желаниям здесь и сейчас, выцепить это немногое удовольствие среди череды разочарований и ссор. Да, Дазай говорил, что хочет быть рядом как можно чаще, радовать и узнавать Накахару, быть ближе, только вот рыжий ему и не запрещал. Можно ли пока назвать это маленькой сделкой? — Меня пугают твои влажные фантазии, Дазай, — кажется, этой фразой гонщик теперь подписал себе смертный приговор. Голубые глаза косят в сторону вальяжно раскинувшегося на стуле лентяя, испепеляя одним лишь отблеском искр из-за пробивающегося в мастерскую солнечного света. Захотелось сразу же засунуть ему в рот что-нибудь большое и горячее — газовую горелку, например, и включить. Кажется, что в мастерской кипит уже далеко на Супра. — То ты с кем-то договариваешься о свиданиях, то целуешься. Путаешь сны с реальностью, где максимум можешь получить от меня по морде? Лучше займись делом, иди сюда — приспособим твой язык на благо, а то тут жидкость на радиаторе, нужно вытереть, а тряпка осталась на втором этаже. Дазай любуется гневом Накахары, когда тот начинает отвечать ему и злиться в привычной манере. Кто бы мог подумать, что несколько минут назад он так ласково жался к нему и таял в объятиях и мелких поцелуях? Дазай замечает дёрганные движения и злость в чужом теле, ему это чертовски нравится даже если Чуя сейчас на нервах от его слов. — Ну что ты, мой язык можно приспособить для более интересных вещей, — Дазай все же встаёт с места, не спеша направляясь к механику, хоть это и было сейчас опасно. Но, кажется, Осаму единственный, кто знает Чую, не боится его. От слова совсем — за их общение скорее Осаму чаще вредил ему, чем Чуя. Поэтому Дазай ближе подходит к рыжему, снова демонстрируя парню маленький металический шарик. Рыжему стоит огромных усилий не обращать внимания на шествующего к нему Дазаю и концентрироваться больше на работе. Он уже понял суть проблемы, а остальное дело времени и возможности закончить всё на высшем уровне. Однако, у его гостя совершенно иные планы: пошлым юмором и случайным флиртом тот постоянно норовит нарушить душевное равновесие и всё же словить что-нибудь тяжёлое. Чуя краснеет и стискивает зубы, опуская глаза вниз. Его разрывает от противоречивости и невозможности выбора — поиграть в поддавки или выставить за дверь, чтобы максимально снизить уровень излучаемого гейства среди простых смертных. И выбор не заставляет себя ждать. — Фу, ты ещё и члены сосёшь, Осаму, как некультурно. — на губы наползает хитрая улыбка, больше напоминающая оскал. На дне ярких лазурных глаз плещется озеро с дьяволом и его свитой: он всем видом говорит, что ещё слово и одна личность останется без языка, но то, как завораживающе поблёскивает влажный шарик на свету, вынуждает взгляд постоянно возвращаться к нему, лишая возможности заглянуть в эти подлые янтарные глаза. — Постыдился бы всем рассказывать о своих глубоко потаённых извращённых фантазиях. — Я не просто сосу члены, Чуя, я делаю это очень хорошо, — Чуя первый начал эту тему — и Дазай подыгрывает ему в тон, но говоря чуть тише, чтобы уж слишком громко не разбазаривать их общие секреты на всеуслышание, — могу как-нибудь продемонстрировать. Теперь уже Дазаю в голову прилетает внезапная мысль того, как он мог бы зажать где-нибудь Чую, встать перед ним на колени и довести до отчаянного исступления своим языком — как Осаму бы проводил пирсингом по члену рыжего, порой задерживаясь на красной блестящей головке, порой беря в рот полностью, удивляя рыжего глубоким горловым — и как Чуя бы краснел, сжимал колени и сдерживал стоны. Или наоборот не сдерживал — Осаму очень захотелось посмотреть на эту картину. Где-то сбоку был слышен смешок Тачихары, что тот не мог сдержать от комичности препирательств друзей: ну точно сладкая парочка. Несмотря на разрывающую на части злобу и желание быть отомщённым, механик не боялся отвечать Осаму в его же манере, будто бы между ними каждый раз завязывается дуэль без шанса на моментальный проигрыш. Каждый получает для себя тот необходимый прилив эмоций и долгожданного удовлетворения, даже если стоит совсем каплю потраченных нервов. Мичизо предпочитает помочь другу и вытащить радиатор, чтобы отнести на подготовленное на полу место. Внешних повреждений значимого характера на глаз определить не удалось — возможно, бреж не настолько значимая, однако подтекания того, что должно находиться внутри, а не снаружи, говорит о необходимости починки. И заниматься этим придётся, увы, ему, поскольку главный механик занят не очень успешными попытками по спасению своей репутации и «максимально натуральной» задницы от посягательств чересчур упёртого любовника. Это так странно и в то же время волнительно — называть кого-то любовником, парнем, интересом Чуи, ведь тот уже давно никем и ничем не интересовался так безумно и с блеском в глазах, пусть и пытаясь это скрыть и откреститься от очевидного факта. И тихое недовольное шипение недалеко от чёрной ласточки Осаму лишь тому подтверждение. Дазай улыбается, неосознанно остановившись возле Чуи рядом со своим автомобилем. Осаму слегка наклоняется вперёд, и Накахаре приходится сделать шаг назад, уперевшись в чёрную поверхность — Дазай сразу же наклоняется вперёд, практически подсадив парня на капот и зажав его на машине. Да, Осаму не даст ему работать, пока Чуя будет продолжать гнать его и злиться. — Чем попробуете купить свободу, ваше высочество? — усмехается Дазай, снова демонстрируя блестящий пирсинг и улыбаясь едва заметно, пока Чуя старается удостовериться, что никто этого не видит. — Блять, Дазай, какого чёрта? — скалится рыжий, оказываясь прижатым к глянцевому капоту машины и с надвигающейся сверху угрозой в лице Дазая. Он снова затевает с ним игры, в ходе которых обязательно добьётся желаемого — и в рыжей голове есть мысли, чего тот хочет. — Отпусти, мне не до твоих шуток. Дазай пресекал любую попытку к бегству, как бы механик ни старался выкрутиться, упереться коленями или сразить своим обаянием, а тот ни в какую не хотел покупаться на уловки. Угрозы сменялись на подкуп или флирт, рыжий даже вновь оставил на его щеке мягкий поцелуй, прежде убедившись, что на них никто не смотрит. Гонщику было мало, совсем неудивительно — этот трюк Чуя уже проворачивал на одном из заездов, когда они гуляли по ночному городу, держа путь к пляжу. Тот вечер до сих пор теплил грудь приятными воспоминаниями, до момента, когда Дазай захотел перейти невидимую грань. — Ладно, что ты хочешь от меня, о наглый холоп? — спустя несколько неудачных попыток, он сдаётся и усмехается сам себе, удобно укладываясь на гладкой поверхности. Придётся опять играть по правилам этого наглого хитреца. Чуя пытается откупится старыми методами, но Дазай не отпускает его — мучает и продолжает играться, пока все же не доходит до правильного вопроса. — Я разве не говорил с утра? — Дазай упирается обеими ладонями по бокам от тела Накахары, также хищно улыбаясь почти ему в губы, — ладно, тогда можешь выбрать: весь день проходить в тех прекрасных шортах, что я тебе подарил или одно свидание со мной? Понимаю, выбор сложный, но постарайся выбрать с умом. Неприятный холодок пробегает по телу от ненагретого металла, вызывая слабые мурашки на коже. Когда Дазай так близко, в груди и животе собирается водоворот из красных лепестков пресловутых пионов, которые не дают покоя слишком давно, чтобы успеть забыть о них: воздуха не хватает, сердце выбивает спешный ритм — и всё это вкупе с алыми пятнами на щеках и злым блеском во взгляде. — Ты… — тихо рычит Накахара, пытаясь слиться с поверхностью капота и уйти от смущающей близости. Возможно, находись они совершенно одни в мастерской, Чуя бы позволил Дазаю поиграть подольше и более глубоко, как прошлой ночью, чтобы губы болели от поцелуев, а крепкие объятия жгли кожу. — Я думал, ты шутишь. Он не спешит давать ответ, надеясь, что Осаму смилуется и отпустит его: клиент косит краем глаз в их сторону, не зная, покинуть территорию или же шугануть работников — конечно, это не его дело, чем те занимаются, однако транспорт ему, судя по всему, нужен в ближайшее время. Судя по стёртостям на шинах и износ протектора ему понадобится ещё и «переобувка», а это тоже часовые затраты, которых у них и так целый океан. Ох, как же всё это это глупо и совсем некстати. — О, ну, шорты будут классно смотреться на моей заднице. Смогу клиентов заманить побольше, как насчёт акции «приведи друга — один жмак в подарок»? — ох как же хотелось язвить и заставить гонщика совсем немного ревновать или пожалеть об этом выборе — Накахара сам не знает, почему в голову полезли разнообразные гейские уловки, неужели это и правда заразно? О нет, Чуя, ты и правда становишься голубым! — Как раз попривыкну мыть автомобили в них. Что скажешь? Дазай сходит с ума от мысли, что на Чую может смотреть кто-то ещё также, как он сам — что кто-то может желать его также сильно, что у кого-то есть равный шанс оказаться рядом с ним и также касаться. Осаму сходит с ума от мысли, что Накахара может быть с кем-то другим — и поэтому эти шутки ни черта не смешные для Дазая, хоть тот и смеётся, понимая, что Чуя никогда такого не сделает. Даже в теории это звучит глупо, но Дазаю это не мешает злиться на него за подобное. Однако не долго Чуе было трепаться — его охватывает внезапный шок, когда Дазай так бесцеремонно накрывает его губы в новом поцелуе, жмётся сильнее и забирает весь воздух из лёгких. Механик мычит и упирается ладонями в чужие плечи, сжимает пальцами чёрную ткань футболки и пытается оттолкнуть. В теле неосознанно просыпается страх и желание прекратить всё здесь и сейчас, накричать, ударить и пинками погнать куда подальше: если это хоть кто-то увидит, Накахара уверен, что превратится в кучу пепла прямо на этом капоте. Он зажмуривается и неосознанно даёт зелёный свет Осаму, приоткрыв губы и позволяя сделать поцелуй более глубоким и крепким, таким же безумным, как прошлые. Прикосновение языка с маленьким шариком пирсинга пускает разряд тока по позвоночнику, заставляет тело дрожать, а лёгким судорожно сжиматься от нехватки кислорода. Но приходится всё прекратить ощутимыми укусом за губу, чтобы пылкий любовник вернулся с небес на землю. — Блять, Осаму… — вместо прежнего рыжего солнышка сейчас на покатой поверхности вилась кольцами опасная змея: Осаму отпихивают от себя, открывая путь к отступлению, чем успешно пользуются. Чуя снова злится и уходит к Супре, оставляя гонщика без ответа, чтобы позднее кинуть: — Как будешь работать, такой ответ и получишь. В твоих интересах стараться. Чуя все же отпихивает гонщика от себя и выбирается. Что ж, работу кому-то стоит выполнять, поэтому Дазай не препятствует. Хотя теперь этот сладостный страстный поцелуй останется на губах, Накахара очень доволен, пускай, и не признаёт этого. — Может, тогда и заплатишь хоть мне чем-то? — обижено вздыхает Дазай, понимая, что теперь вынужден будет снова бесплатно батрачить на Чую целый день. Осаму это было не сложно, он легко справится, просто вредничает для показухи.

***

Как только Осаму закончил дурачиться и позволил Чуе спокойно работать, дела пошли в гору. С первым клиентом они разобрались достаточно быстро: Тачихара определил брешь в радиаторе, указав на неполадку, а сам механик заварил её края. Оставалось лишь вернуть необходимую деталь на место и по мелочи исправить менее значимые проблемы. И конечно же никто не мог справиться с этим лучше, чем вышеупомянутый гонщик — Накахара, совершенно не испытывая чувства стыда, нагружал его достаточным количеством дел. Поменять шины, отнести старые и поставить новые, скрутить диски и заменить на подходящие. Чуя хотел бы как следует отыграться на нём и кинуть разбираться в одного под предлогом, что учить его, а тем более показывать всё на пальцах тот не обязан, мол, сам ввязался — сам и выкручивайся, заслужил. День протекал очень весело — с очередным подколами и попытками где-то зажать Чую, чтобы поцеловать его, обнять или снова как-то пошутить. Накахара отвечал на флирт в собственной неповторимой манере рычать, но соглашаться, однако активных действий в ответ не проявлял. Как обычно, Дазай просто провоцировал их прикосновения, сокращая дистанцию. Но, видя как Осаму старается, выполняет любое наставление, да ещё и успевает пофлиртовать, затянуть в объятия и просто при любой возможности находиться рядом, его покрытое льдом сердце тает всё больше. Да, он раздражает, бесит до скрежета зубов, до зуда в костяшках ладоней, от его глупых выходок и постоянных пошлостей поднимается температура, горят щёки, а смущение накрывает с головой. Этого слишком много для него, слишком невозможно и ещё сотня этих разных «слишком», которые сводят с ума и вынуждают действовать необдуманно: поддаваться на флирт, перенимать манеру шутить и отпускать едкие комментарии, таять от пристального взгляда и нежной улыбки. Дазай был хорош, и Накахара его ненавидел — ненавидел за то, что с ним было идеально, а без него пусто и холодно. Он вызывал зависимость, а Чуя начинал подсаживаться, как на дорогой и ударный наркотик, и стоило всего лишь раз лишиться этого, чтобы понять, что они привязаны друг к другу метафорической красной нитью, плотно стягивающей горло. Когда они буквально на минуту остаются одни после снятия всех четырёх дверей с промятого Ниссана, Осаму решает перекурить, не отходя от рабочего места — что с ним станется, не будет же мамочка Чуя его шлёпать и ставить в угол? Накахара крутится рядом, поправляя выбившуюся из хвоста прядь и недовольно фыркая от попадающей в нос пыли. Ему тоже не помешает забить в лёгкие немного привычного горького дыма и отдохнуть. Но как назло, заветная пачка Мальборо осталась валяться в кармане кофты, оставленной на втором этаже, и бежать за ней, конечно же, ощутимо ленно. Вместо этого механик поднимается с куска старой автомобильной двери и, вставая перед Осаму, вытаскивает из его губ сигарету, как только гонщик втянет дым. Секунда — и их губы оказываются в опасной близости, рыжий усмехается и невесомо целует, принимая серый яд и даря странное ощущение безумно интимного момента: своеобразная похвала за успехи в работе. Заслужил. Мичизо наблюдал эту картину со второго этажа снаружи, потягивая холодный чай и позволяя себе впервые за долгий рабочий день отлынивать от дел. Как только в их команде появился третий не-лишний, они смогли распределиться так, чтобы успевать везде, включая дурачества двоих взрослых детей. Либо Чуя думает, что на них никто не обращает внимания сейчас, либо старый друг перестал быть для него чем-то пугающим, словно он в принципе мог когда-то его осудить. Кого бы тот ни любил, с кем бы ни встречался, боже, да хоть с их общими друзьями, с Акутагавой или Шибусавой — Тачихара и слова бы не сказал. Для него важнее то, как парень раскрывается, аккуратно вступает в жизнь, учится любить по-настоящему без всей былой фальши, как его крепко держит за руку партнёр и тепло обнимает, успокаивает, дарит себя в ответ. И сейчас он видит, как эти двое дополняют друг друга, как Дазай заставляет забываться и тратить себя на более важные вещи, нежели плохо затянувшиеся раны и болезненно врезающиеся в рёбра осколки прошлого. Их мир хрупок, но разрушить его не под силу теперь никому. Когда работа была выполнена, Мичизо ушёл на перерыв, Чуя копался под каким-то автомобилем, а Дазай отошёл на небольшой перекур. — Ну так что, расскажешь мне, как ты смог покорить сердце нашей принцессы? — усмехается помощник механика, как только Осаму решает присоединиться к нему и пофилонить немного. Этот вопрос не давал покоя с тех пор, как Тачихара увидел его на лестнице второго этажа. А когда спустился Накахара, его и вовсе взяло адское смущение: вся шея друга была усеяна яркими свежими следами любви, что действительно говорило о многом — никто и никогда не мог подобраться так близко к взрывному и глубоко разбитому бывшему гонщику, а тут он сам позволил, да ещё и не убил после этого. До чёрта забавно всё складывается. И Дазай рассказал. Оказывается, Накахара всё же пришёл на вечеринку по случаю чествования нового лидера и не сбежал, как только столкнулся со своей головной болью. Тем паче — переборол себя и пошёл навстречу, не отказался от чувств, что начали пробуждаться спустя столько лет. Мичизо просто ужасно гордился своим другом и мысленно благодарил гонщика за живительный пинок, пусть и такими противоречивыми способами. У них точно всё будет в порядке. Стрелка часов неумолимо движется к восьми. Последний клиент уехал пол часа назад, наконец, ставя точку на рабочей странице мастерской. Мичизо, потягиваясь и зевая, собирается домой — Танидзаки сегодня приготовил романтический ужин под подборку классных сериалов, который совершенно не хотелось пропускать. Поэтому, простившись с парнями, он спешит оставить их наедине, а сам выбегает из мастерской. Не маленькие — справятся и без него, Дазай уже продемонстрировал свою «самостоятельность» в плане ухода за пугливыми овечками. Пока гонщик собирает всякую утварь по-мелочи, Накахара опускает и закрывает ворота, после складывая инвентарь по местам. Сегодня автомобилей было не так много, как обычно, однако помощь гостя оказалась как нельзя кстати, да и управились они в самое время: теперь можно как следует устроить целую ночь ничего не делания — и видеоигры станут прекрасным дополнением, а также платой за хорошую работу, как для гонщика, так и для хозяина мастерской. — Ладно, до завтра, — говорит Дазай, когда Тачихара покидал мастерскую, чтобы направиться к себе домой. Возможно, Чуе показалось, что Осаму решил поселиться у него в мастерской, но ему так не хотелось расставаться с ним. Этот приятный конфетно-букетный период хотелось продлить как можно дольше. И Чуя сам зовёт его посидеть наверху. «Поиграть в приставку» — предлог звучит обычно, хотя Дазай уверен на все сто процентов, что Чуя точно хочет снова сидеть и целоваться, как в прошлый раз. У него постоянно подкашиваются ноги, он тлеет, как тонкая сигарета моментально и быстро, издаёт тихое мычание и краснеет сразу же. При посетителях и клиентах мастерской заниматься этим было не удобно и стыдно (по крайней мере для Чуи), а вот наедине можно было позволить себе намного больше. На втором этаже было очень красиво — теперь Дазай мог рассмотреть намного больше, чем вчера. И плавно спокойной вечер перетекает в не менее приятную ночь, в которой Чуя, внезапно для них обоих, выиграет Дазая уже три раза подряд. — Ну как, я хорошо сегодня постарался для тебя? — спрашивает Дазай, поворачивая к Чуе голову и отрывая взгляд от телевизора. — На троечку потянет, — тянет Чуя, прогибаясь в спине и разминая затёкшие от долгого сидения мышцы. Вот уже час, как они с Дазаем забились в комнату на втором этаже и пробовали себя в игровых соревнованиях, начиная гонками и заканчивая катками в онлайн-шутерах и рпг. Накахара, глядя на уставший, нет, «уставший» вид нерадивого помощника предложил вновь остаться в мастерской ненадолго. Ночевать здесь второй день подряд не представиться возможным, ведь дома ждут коты, голодные и одинокие, а механик будет всю ночь тогда страдать от мук совести. Но поиграть пару часов будет достаточно, чтобы отдохнуть. — От тебя больше вреда, чем пользы. Когда они остаются наедине, рыжий уже не скрывает своих настоящих чувств — компания парня приятная, язвить и препираться с ним привычно и любопытно, ведь кто знает, что тот выкинет нового? А поцелуи…ну, а у кого нет вредных привычек? Вот и Дазай имел одну такую: лезть с обилием любви и ласки, коль никто не бьёт по почкам или сразу промеж ног за пошлые подкаты и зажимания в углах. Дазай действительно был уставшим после этого дня — Чуя бессовестно эксплуатировал его весь день, гоняя и в хвост, и в гриву, заставляя таскать инструменты и детали для машин. Но Дазаю ничего не оставалось кроме как послушаться и помогать, чтобы не вызвать чужой гнев и возмущение. Однако, теперь можно было расслабиться — и пока за вечер Дазай не проявлял к нему каких-то приставаний, хоть и явственно чувствовал, что Чуя хочет. Самое забавное, что Накахара не может сделать шаг навстречу, поскольку смущается и не считает себя геем, зато может спокойно принять чужое предложение пососаться по старой дружбе. — Ты понял, что я имею ввиду, не придуривайся, — отвечает Дазай, когда Накахара снова грубо отшучивается. Осаму заканчивает этот поединок своей победой — наконец он разобрался, как играть в это. И сразу же он убирает джойстик в сторону, повернувшись к Чуе всем телом, упираясь ладонью в диван между чужих колен — почти, как тогда в саду на заднем дворе Шибусавы. Под цветущими грушами, когда Дазай зажал Накахару на качелях. Сейчас Осаму усмехается, сдерживая ехидство, но зато он смотрит прямо в голубые глаза, — ты не сможешь бегать от меня вечно, мне нужен ответ прямо сейчас. Ты пойдёшь со мной на свидание. От него веет сексуальным напряжением, которое отдаётся в теле рыжего лёгким теплом: внизу живота щекотно, взгляд то и дело цепляется за игривые жесты, что совершаются намеренно, лишь бы раздразнить и смутить и без того смущённого механика. Будь в нём больше беспечности и намного меньше предрассудков, Дазай бы уже получил желаемую близость — так, чтобы одна душа на двоих и безумие на шёлковых простынях, до боли в губах от бесконечных поцелуев и горящих лёгких. И Чуя бы навсегда отдал ему себя без шанса на искупление. Вопрос звучал, как абсолютное утверждение. Именно потому что Дазаю стоило продолжить чуть более хитро. — Или я буду мешать тебе работать каждый день, пока ты не согласишься. У меня достаточно свободного времени, — Дазай довольно смакует слова, касаясь ладонью мягких щёк механика и вновь проводя шариком по собственным губам, подразнивая Чую. О, самое время неудобных вопросов. — А может я хочу побегать? — во взгляде читается вызов, несмотря на вновь розовеющую кожу лица от мягкости прикосновений и горящих хитрецой карих глаз. Он просто не знает, что ответить, как поступить и каковы будут последствия выбора, однако Дазай уже давно всё решил за него: свиданию быть, и отказаться от этого не получится даже под страхом смерти. Однако, Чуя не был бы самим собой, если бы не начал препираться. — И заслужил ли ты, неверный холоп, внимания королевского? Прошлым вечером в саду Шибусавы Дазай был более нежен, он действовал аккуратно и неторопливо, опираясь на ощущения Накахары во время их поцелуя, был осторожен и желал вложить в этот вечер всю нежность, которую испытывал. Сейчас же все было по-другому — Дазай снова скрывает свою любвеобильную сторону за дерзостью, пошлостью и даже небольшой вульгарностью в словах и поступках, он напирал более уверенно и нагло, в этот раз не оставляя месту двусмысленности. Только откровенные приставания. На секунду кажется, что в комнате вновь воцарится покой на ближайшие пару часов и Осаму составит компанию в играх, максимум снова затянет в долгие вымученные поцелуи и позволит насладиться теплом тела, пока их обоих не накроет воздушное одеяло из сонной пыли. Несмотря на попытки гонщика развести Чую на более активные действия, подвести к сексу и свести с ума одним лишь сладким голосом, тот словно противился и предпочитал оставаться в стороне. Накахара редко думал об удовольствии, как о чём-то необходимом: когда действительно припирало в ходе воздержания, то мог спустить пар в ванной, лишь бы унять тяжесть в яйцах и вернуть себе способность нормально соображать. С девушками рыжий был более, чем обходителен, нежен и внимателен, пусть и часто не мог высказать всё, что творится на сердце. Возможно, это и стало причиной расставания с Юи, однако сейчас в жизни Чуи слишком много острых ощущений — слишком много Осаму. — Знаешь, что происходит с теми, кто пытается бегать от меня? — Дазай усмехается — его рука, что была между ног Чуи резко хватается за его ногу, проходя по колену горячей широкой ладонью — Осаму прежде не позволял себе такого. Чуя может с ним не согласиться, но Дазай не совершал никаких посягательств на его личные границы и тело — поцелуи и объятия были чем-то совершенно другим, но попыток склонить Чую к сексу не было ни разу. Да и сейчас тоже, это скорее игра, которая выводит их флирт на новый уровень, как и Чую заставляет смущаться по-новому. Пальцы мельком скользят выше к паху и ложатся на плоский живот, пока Дазай смотрит внимательно в глаза Накахары, — надеюсь, тебе не хочется проверять. И ему не нравится, что механик внаглую начинает его игнорировать, продолжая нажимать кнопки на геймпаде. Ох, это действительно стало большой ошибкой и будет стоит нервов — для хозяина мастерской уж точно. Чужие пальцы ползут по облечённой в плотный материал коже джинс, щекотно и непривычно. Механик начинает скалиться, сводит брови в хмуром жесте и переводит взгляд к янтарным глазам. Господи, ну что ещё? Если Чуя сейчас проиграет — остальные игроки закидают чат потоком бурлящего говна. — Я не одна из твоих шлюх, чтобы покупаться на влажные рассказы о твоих похождения. — и правда змея, что плюётся ядом. Сложно сказать, кожа покрывается красным от злости или от горячей волны смущения — двинуть по морде хочется так же сильно, как и проверить, что будет происходить дальше. Осаму не пойдёт против, если Чуя запретит, он уверен, в ином случае весь их бережно выстроенный мир разобьётся на сотню осколков без шанса повернуть время вспять. — И особенно мало меня интересуют те бедняги, которых ты зажимал. Неприятное чувство ревности и обиды хватает за горло — его сравнивают с другими, с прошлым интересом. В голову закрадываются чёрные едкие мысли о том, что как только Дазай получит своё, то избавится от механика, как от использованной и более неинтересной вещи. И этот факт заставляет его злиться только больше. Глубокий вдох, медленный выдох и игра продолжается: приходится взять себя в руки, чтобы сконцентрироваться на уровне и вернуться в строй, ведь команду ушла ощутимо далеко за те недолгие минуты, что Осаму строил из себя самца и окучивал его. Но было бы глупо не признать, что Накахаре ужасно льстит, с каким интересом и голодом на него смотрит этот безумный извращенец: ощущать себя желанным, недоступным, видеть, как им хотят обладть — всё это сладко будоражит кровь. Иногда в голову лезут воспоминания о том, как прошлой ночью они безудержно целовались, пробуждая в теле низменные желания, находясь ближе, чем когда-либо, и он даже готов поклясться, что ощутил стояк Дазая, упирающийся между ног. Ох, если бы он тогда не остановил его, кто знает, что могло произойти — Чуя точно бы не простил себя. Прикосновения мелкие и ненавязчивые, но ощутимые на животе и даже немного груди сквозь ткань. Чуя старается отвлечься на игру, но он совершил огромную ошибку — остался с голодным Дазаем наедине в закрытом помещении. Он правда думал, что из этого выйдет что-то хорошее? — Я, между прочим, до сих пор зол на тебя. — Механик действительно хмурится, указывая на свою шею, и делает вид, что его тут совершенно точно не пытаются соблазнить недвусмысленными намёками. Картинка на экране сменяется новым уровнем, яркими вспышками выстрелов и снующими из угла в угол модельками персонажей. Не сказать, что Накахара действительно злился до безумия, однако какая-то скрытая обида всё же нашла местечко в сердце. Где ему найти столько тоналки? И как вообще скрывают это безобразие? Сплошная головная боль. — Ты про это что ли? — Дазай осматривает чужую шею — на ней действительно остались яркие засосы, и Осаму был чертовски доволен собой. Да, как школьник, ему нравилось баловаться подобным образом, — подожди… Осаму убирает с чужой шеи волосы, словно хочет рассмотреть внимательнее следы. А затем сразу же тянется к ней, придерживая рукой голову Чуи, присасываясь снова — в этот раз это действие было не интимным и романтичным, а скорее таким глупым и дурацким, Дазай игрался с ним, оставляя ещё один яркий засос сбоку. Пускай злится, ему это полезно. Но только Чуя хочет что-то ему сказать, когда Дазай отстраняется, Осаму тянет его голову на себя и снова заключает в поцелуй. Происходящее затмевается, пока Осаму кладёт ладонь на пах Чуи, поглаживая его сквозь одежду, а губы не дают отстраниться. Хоть Чуя и мечется в нерешительности от того, что все это слишком в новинку, пальцы Осаму проникают под ширинку, мельком расстегнув ее. Чуя возбуждён, хотя Дазай торопится, и это должно пугать. Боже, даже думать странно — два парня, приглушённый свет, куча флирта, поддразнивания и интимные прикосновения: благо Накахара закрыл все ворота на первом этаже, заодно щёлкнул замок на двери в комнату, потому что догадывался и невозможности гонщика сидеть на заднице спокойно и проводить время за видеоиграми, особенное, когда его так и тянет залезть в штаны предмету повышенного интереса. Чуя успокаивает себя, ведь они здесь совершенно одни, в руках друг друга и без лишних взглядов, и как бы он ни был уверен в своей безоговорочной натуральности, тело внаглую требует больше. Воздуха так мало, чужая рука ласкает внизу и сжимает твердеющий член, а в голове полный бардак: где-то на фоне будто со стороны слышатся тихие стоны, только Накахаре не удаётся уловить, что они принадлежат ему. Рука обнимает за шею, не выпуская геймпад из пальцев и тянет ближе, пока вторая впивается ногтями в мягкую обивку дивана. Блять, почему всё это должно происходить вот так? Почему собственное тело предаёт его и начинает гореть от непонятных ощущений? — Какая же ты сука, Осаму, — быстро пробегаясь кончиком языка, судорожно вздыхает механик, разрывая поцелуй. Щёки пылают огнём, зрачки расширены, как под дозой наркотиков, брови по-прежнему сведены, а слабый оскал прослеживается в подобии фальшивой улыбки. — Если скажешь, что тебе не понравилось, я… — говорит Дазай, уже желая снова коснуться Накахары, поцеловать его, а затем, может, завалить на этом же диване, но внезапно в тишине раздаётся звон собственного телефона, заставляющего его прерваться, — блять. Спасительный трезвон телефона разрушает остатки туманности в голове и окатывает ушатом холодной воды — Чуя дёргается и отстраняется от Осаму, предпочитая, вжаться в мягкую спинку дивана. Господи, что он творит? Пока гонщик разбирается с ночным телефонным визитёром, рыжий спешно заправляется и машинально тянет футболку ниже, краснея в щеках ещё больше. Обычно Дазаю никто не звонил. Поэтому пришлось встать с места и направиться в другой конец комнаты к своей куртке, чтобы найти в ней телефон. Осаму шипит про себя что-то вроде «да кого там, блять, принесло», кто пожелал прервать его в столь приятный неподходящий момент, как слышит из трубки голос Акутагавы. — Рюноске, ты пиздец не вовремя — если это не потоп, я тебе… — Дазай не успевает договорить, друг перебивает его срочными новостями. Лучше бы это был потоп, потому что голос друга не сулил ничего хорошего сейчас, — я понял. Сейчас буду. — Что-то случилось? — серьёзное выражение на его лице не даёт усомниться — что-то явно не так. Не хотелось подслушивать, но Чуя понял, что звонил Акутагава, и его самого начал тревожить этот разговор. Что-то с Рюноске? Если и с ним что-то случиться, Накахара просто… — Дазай? Внезапные новости моментально выбивают Дазая из равновесия — он, честно, даже и не предполагал, что у него могут нарисоваться серьёзные проблемы с законом из-за его деятельности. Хотя Осаму не был глупым, он знал, что такое может случиться, коль ты участвуешь в уличных гонках, но в последние дни он был столь охмурен новым знакомым в виде рыжего механика, что совершенно позабыл о безопасности. Стоило заранее позаботиться об этом. Дазай думал, что удастся уладить конфликт деньгами. Лишь бы новых статей ему не накинули. Тревожное чувство в груди Чуи не даёт покоя расшалившимся нервам — что-то определённо было не так. Былая игривость и весёлый настрой покинули комнату, окуная атмосферу в напряжение и незаконченный разговор. И если Осаму говорит, что мелочь, значит нихуя это не мелочь, но настырно лезть не в своё дело казалось неправильным поступком: когда гонщик со всем разберётся, то, вероятно, расскажет сам. Дазай спешно поправляет одежду и направляется к выходу, на что Накахара ощущает лёгкий угол горечи и растущее одиночество, словно сейчас от него избавлялись после того, как получили желаемое. Конечно, глупо было надеяться, что их отношения действительно изменятся и они станут ближе, особенно когда Чуя начинал доверять. — Мелочь. Разберусь, — неохотно отвечает Осаму, не желая сейчас распространяться излишне о том, в чем он сам не уверен. К тому же не хотелось подкидывать Чуе лишних поводов для расстройства. Дазай накидывает на себя куртку и кладёт все в карманы, уже желая покинуть мастерскую, но вовремя себя останавливает. Осаму сразу же возвращается к Накахаре, наклоняясь к нему вперёд и сразу же затягивая в мелкий, но чувственный поцелуй, чтобы успокоить, — не переживай, детка. Папа разберётся с делами и снова приедет к тебе. Издевательски, очень глупо, но всё также несерьёзно он подмигивает ему, чтобы разрядить обстановку. Губы опаляет что-то горячее, а сердце привычно пропускает удар, ведь Осаму как никогда умеет удивлять: поцелуй на прощание такая глупая идея, и от этого становится чертовски неловко. Однако вся романтичность момента пропадает под очередной глупой выходкой этого несносного гонщика. Папа? Пиздец, не хватало ещё наткнуться на грёбаного фетишиста. Или всё же может… Блять, нет, никогда! Накахара фыркает и поднимает средний палец, как только Дазай отходит к двери и покидает его мастерскую. Скажите на милость, как с ним нормально общаться? Он тут же возвращается к двери и покидает подсобку, находит ключ от мастерской и открывает двери, положив его обратно. Прощается с Накахарой и все же выходит из помещения — как же все, блять, не вовремя. Казалось, ничего не может испортить этот прекрасный день, они дурачились все утро, Дазай снова привычно помогал своему механику в наказание за наставленные засосы, а только что они преодолели ещё один рубеж между ними. Может, если бы не звонок все зашло ещё дальше сегодня, но теперь из головы не будут выходит слова Акутагавы. У них дома копы, которые внезапно ищут его — Осаму смотрит внизу на свою машину, думая, как поступить. Если он приедет на ней, есть вероятность потерять малышку, и прощай его карьера гонщика. А оставь он ее Чуе — не подставит ли механика с очередными проверками или в пособничестве? Хотя Чуя не первый год варится в этом бизнесе, ему такие ситуации явно знакомы… Дазай уходит на своих двух, надеясь доехать на такси или как-нибудь по-другому, но рисковать машиной не решается. И уже через несколько минут он был у их дома в пригороде — полицейская машина, свет горящий в доме в столь поздний час, и Осаму это точно не нравится.

***

— Добрый вечер, — говорит Дазай, оказываясь дома и даже не разуваясь. На кухне рядом с Акутагавой стояли двое полицейских — милая девушка с тёмными волосами и высокий напарник. Осаму уже не нравится, что происходит, но он держится спокойно, понимая, что пока ничего страшного не случилось. Он отдельно также здоровается с Рюноске, который выглядел сейчас вполне спокойным. Он лишь осторожно кивнул Дазаю, внушая лёгкое чувство уверенности. — Добрый вечер. Господин Дазай Осаму, так? — первой к нему обращается женщина, — присаживайтесь, у нас к вам дело, — после того, как Осаму садится на стул возле барной стойки он привычно складывает руки на груди и слабо щурится, — на вас поступила жалоба о нарушении скорости, участии в незаконном мероприятии, а также неоднократных нарушениях правил дорожного движения. Номер вашей машины прикреплён к делу. — Полагаю за нарушения мне выпишут штраф. — Это ещё не всё. Вы же понимаете, что мера пресечения назначается индивидуально, так как нет правовых норм тяжести нарушения? К тому же простым штрафом вряд ли отделаетесь, вам что-нибудь известно о федеральном законе об отмывании денег? Да, Дазай предполагал, что с этим тоже могут возникнуть проблемы. Благо, додумался перестраховаться на подобный случай — и пока его кошмарила полицейская Дазай больше размышлял над тем кому в голову могло прийти сдать его полиции. В голове вертелось много предположений даже до самых абсурдных, но Осаму не мог сейчас сказать однозначно. Под подозрение попадал каждый. — В общем, мы изымаем ваши права, вы подписываете подписку о невыезде пока будет проводиться расследование, — заключает девушка. — Что ж, удачи, буду рад сотрудничать. — Не могу сказать того же. Да, Дазая впервые все же схватили за задницу. Теперь у него нет такой свободы к своих действиях, как прежде.