Downtown baby

Утренний свет ужасно режет глаза настолько, что приходится сильнее кутаться в плед и жмуриться, но противное солнце уходить всё равно не желает. Океанический ветер приподнимает и колышет занавеску, позволяя лучам пробиться в комнату и залить всё вокруг жёлтым светом. На потолке и стенах от разноцветных осколков на ковре пляшут огоньки, которые так сильно хочет поймать нерадивый рыжий охотник. Чуя слышит шум и недовольно сопит, понимая, что выспаться ему сегодня точно не суждено: в горле будто бы тысяча лезвий, съеденных накануне, сильная головная боль и несмолкающее жужжание телефона на полу. Кто-то очень настойчиво хотел его внимания, судя по количеству приходящих сообщений. Механик матерится и с рыком бросает подушку так, чтобы накрыть проклятое изобретение человечества и полежать хотя бы ещё пару минут. Голова гудит, как пчелиный улей, однако в ней ни единой мысли о том, что вчера творилось в квартире. У дивана лежат две пустые бутылки из-под вина, а третья, судя по всему, пала смертью храбрых. Какого чёрта вчера вообще произошло? Привычная утренняя рутина протекала настолько обыденно и привычно, что поначалу Накахара даже не успевает подумать о выходе в свет, как уже стоит на пороге загородного дома своего когда-то друга. Да, рыжий всё ещё обижен на Шибусаву, даже если Осаму сказал, что между ними ничего не было и не могло в принципе наклёвываться. Он не понимал, почему Тацухико был так заинтересован их общением, зачем хотел вывести на эмоции и заставить ревновать? С другой стороны, это и правда сработало: если сам Чуя боялся себе в этом признаться, бегал от чувств, пытался их заглушить, то от посторонних вряд ли бы укрылась раздражённость и недовольные взгляды в сторону нового лидера. Кстати, об этом. Раздражающей трелью от телефона, тобишь огромной кучей сообщений, были мелкие записки-приглашения от Тацухико, что настойчиво желал присутствия своего «любимого маленького рыжика» в его «гостеприимном большом доме», чтобы как следует поприветствовать в рядах элиты нового бессмертного рейсера. Этот факт больно резал ножом по сердцу, когда в голову прокрадывались воспоминания о позорном проигрыше, сдавливали грудь и вынуждали кровь закипать. Накахара игнорировал все сообщения, ставя перед собой цель больше никогда не выходить из своего логова в автомастерской, перестать появляться в городе и на трассах, забыть о Дазае и вычеркнуть из жизни любое воспоминание о нём. Он помнил, кажется, что звонил ему вчера, но как бы ни силился, как бы ни желал вспомнить смысл их беседы, однако вместо этого в голове был сплошной туман. Ну и славно, значит, потом будет не о чем жалеть, когда тот исчезнет из его жизни раз и навсегда. И всё же Чуя здесь, глубоко дышит и пытается спрятать трясущиеся руки в карманах джинс. Шибусава так и не получил ответа на свои сообщения, однако это ему и не нужно было — достаточно простого факта, что последнее отправление с текстом «Нам нужно поговорить, я хочу объясниться» возымеет должны эффект и подтолкнёт механика попытать удачу в последний раз. Накахара задушенно и тихо стонет от отчаяния и спустя время всё-таки толкает входную дверь. Шум музыки неприятно бьёт по вискам, вибрирует от пола, проникает в кожу и тело, отовсюду веет алкоголем и куревом: как давно Накахара присутствовал на подобных развлечениях? Когда вообще в последний раз развлекался? Любой отдых для него перестал иметь краски, превращаясь в густую серую массу, от которой хотелось избавиться — она приносила слишком много плохих воспоминаний. Вечером Дазай приезжает вместе с Акутагавой на собственной машине. Загородный дом Шибусавы был достаточно красив и снаружи, и внутри. Люди постепенно подтягивались, и когда Осаму вошёл в помещение, все радостно поприветствовали нового «лидера». Дазай принимал похвалы без удовольствия, мельком хмыкал кому-то, кивал бездумно, особо не слушал — мысли были вообще не об этом, а это лишь маленькая формальность. Возможно, после случившегося ему не очень хочется встречаться с Шибусавой, но разобраться им точно стоит. Дазай проходит на кухню, ему в руки суют сразу бутылку пива, какая-то милая девушка внезапно цепляется сбоку. Осаму что-то отвечает ей, особо не слушая, ему не интересно чествовать свою победу, ему не приятно общаться с этими людьми, не так приятно пить алкоголь и чувствовать легкость в теле. Он помнил прошлый разговор и все случившееся. — Я выйду на минуту, — говорит Дазай, вставая с дивана — в комнате уже было темно, освещалось все только лазерным шаром, громкая музыка перебивала все настроение, но Осаму все же нащупал нужную пачку сигарет в кармане и вышел на задний двор такой же темной улицы, чтобы закурить. Высокая статная фигура стоит у окна, подпирая собой подоконник. В департаменте сегодня на удивление тихо, все ушли домой пораньше, а особо «бездельные» оставлены дежурить на случай особого реагирования. И он, к несчастью, оказался одним из них, скорее, не по чужой воле, а в целях собственной выгоды. Неустанно щёлкает ручка, ей в ритм вторят настенные часы, показывающие давно за полночь. В кабинете не горит свет, а света маленькой лампы недостаточно, чтобы показать, что внутри кто-то есть. Верно, потому что там — никого. Фигура отталкивается от подоконника и медленно проходит к столу. Шибусава Тацухико, двадцать шесть лет — подлец, наглец и паршивая овца в стаде. Причём, в двух стадах одновременно. Вот уже как шесть лет он гниёт здесь, среди хранителей правопорядка, играет самого трудолюбивого работника, работает тихо и неторопливо, однако почти каждый месяц из его бледных рук сыпятся горкой улики и желанные для Огая данные на уличных гонщиков. Капитан знает каждую шайку в подворотне, последнюю цифру в автомобильном номере и даже цвет глаз самой желанной для полиции добычи. Всё потому, что у него, почти как у кошки, достаточно жизней, чтобы ничего не боятся: ни быть пойманным, ни жестокой расплаты да предательство, но на войне все средства хороши, верно? А он сейчас ходит по минному полю, меняет шкуру, как пустынная змея, и совершенно точно не страдает от недостатка совести. Порядком отросшие ноготки, окрашенные чёрным матовым лаком, с неприятным звуком проходятся по небольшой серой папке с досье, раскрывая её на первой странице. Шибусава тщательно просматривал каждый листок, впитывая каждый кусочек текста, каждую букву и изображение, что успело набить оскомину в упоминании: это лицо он изучил достаточно, чтобы ни на секунду не сомневаться в действительности — этот гонщик станет прекрасным дополнением в его коллекции закрытых дел. — Прости, малыш, с тобой было весело поиграть, — тихий смешок режет слух в кристальной тишине, папка с громким хлопком закрывается, а фигура обходит стол с обратной стороны. Щёлкает выключатель настольной лампы и кабинет, наконец, погружается во мрак. — Но игры когда-то должны закончиться. За капитаном закрывается дверь, а кабинет озаряет лёгкая красно-синяя вспышка от маячков полицейский картелей, пробегаясь по столу с серебристой табличкой «Огай Мори» и окрашивая фотографию юного гонщика с пушистыми тёмными волосами, что красовалась на выглядывающем из папки листе — кажется, теперь он станет целью номер один.

***

Чую приветствуют старые знакомые, пытаются разговорить, узнать о жизни, не затрагивая и без того болезные для Арахабаки темы гонок или прошлого, обнимают и ведут себя чересчур навязчиво. Именно этого Чуя сейчас хотел в меньшей мере — стать центром внимания, поэтому отнекивается и быстро сбегает на задний двор, хватая какой-то сок с кухни. Пить сегодня не хотелось, последствия прошлой ночи ещё отдавались в голове непонятной мутностью и давящим чувством. И всё же ему было больно. Накахара пробирается в сад сквозь крупные плодовые ветви груш и яблонь, где-то зреет сладкая вишня, а между деревьями удаётся найти прекрасное местечко для одиночной тусовки. Гостей было не так много, как рыжий изначально думал, однако ни Шибусавы, ни тем более Дазая заметить не удалось. До одного момента. Как только удаётся удобнее устроиться в подушках широких качелей, кутаясь в захваченное покрывало с бокалом, судя по всему, таки смешанному с алкоголем сока (а Чуя не особо разбирал, когда хватал бутылку со стола), как дверь на веранду открывается и из дома выходит тёмный силуэт. Механик нервно теребит свободной рукой чокер на шее, цепляя ногтями и прокручивая бляшку: сегодня он решил одеться немногим лучше, чтобы выглядеть соответствующе и не показать состояния недовольства и сгладить углы, а из всего гардероба это были разве что подарки Осаму — чокер, синяя клетчатая рубашка и его же очки, любезно сворованные в одну из встреч. Шорты тот намеренно игнорировал, стараясь не вспоминать о проигранном споре. Дазай чиркает зажигалкой несколько раз и осторожно поджигается самый кончик сигареты, сразу же делая затяжку. Тело мгновенно же расслабляется, посылая мелкую дрожь, голову тянет, и хочется присесть. Сегодня Осаму из принципа не желал пить, даже несмотря на то, что они в доме того по чьей вине все это случилось и тут очень много народу, кто также будет пить и веселиться. Дазай хотел ощутить этот миг трезво, а напиться вдребезги у него ещё будет неоднократная возможность. — Я то думал, ты еле на ногах стоишь от попойки и валяешься уже где-нибудь под яблоней, — Накахара подаёт голос и намеренно фыркает, подмечая знакомые карие глаза в слабом свете садовых фонариков. Скорее всего, Осаму его тоже заметил, поэтому смысла прятаться уже не было. Он опрокидывает в себя бокал с своеобразным коктейлем и сухо кидает после. — Поздравляю. Дазай не сразу же замечает чужую фигуру. Он делает несколько затяжек, прежде чем понимает, и это заставляет его усмехнуться. Ну, да, конечно, как же Осаму вышел из дома и не встретил Накахару — хотя, оно и не удивительно, раз они в таком маленьком городке, и у них с Чуей почти все друзья общие. — С чем? — улыбается брюнет, делая ещё одну затяжку, — с фальшивой победой? Да, Дазай был не особо то рад ей. Ещё в тот день он ощутил этот пресный вкус — его попросту не было. Все кричат, ликуют, поздравляют — Чуя в истерике, а Дазай должен чувствовать себя счастливым от того, что Накахара сошёл с трассы и дал ему приехать первым. И никто этого не понял, им ведь плевать на мелочи — формально Осаму победитель. Липовый. Дазай не подходит ближе, стоит на месте. Как в знак того, что его шаги навстречу кончились, чтобы Чуя понял, что теперь его очередь. Пускай тоже постарается сделать хоть что-то — Осаму и так сказал ему чего он так сильно желает. Что Дазай не настоящий победитель, и он это знает. Но место в рейтинге он уже занял, а значит… — Кстати, как там с мытьем моей машины? На какой день назначим? Чуя вздыхает, снова окунаясь в тот день с головой и ощущая слабый запах стали. Теперь нет смысла сожалеть — уговор есть уговор, даже если ни одно из условий не приходится по вкусу. С другой стороны, его уже не так волнует то, что будет, не съедает страх за поддержание авторитета (нельзя же беспокоиться о том, чего теперь нет) и сами отношения с Дазаем, хотя тот всё ещё раздражает. — Лет через двадцать, что думаешь? — рыжий ехидно щурится, подтягивая к себе бутылку и обновляя бокал. В темноте жидкость казалось такой тёмной, но прозрачной, как самое дорогое стекло — виноград даже в соках выдаёт богатство, не то, что в алкогольных напитках. Прекрасное произведение искусства. — Да и никто не говорил, что ты обязан присутствовать при мойке, так что увы, увы. — Как хочешь, — практически полностью безучастно отвечает Осаму. Ему в целом, плевать захочет ли Чуя мыть его машину или нет — да, долг чести, но это как раз отличный способ проверить есть ли она у него. Накахара, кажется, чувствует мнимое успокоение и долю наглости. Здесь, средь ветвистых плодовых деревьев, кустарников и светлячков у искусственного прудика не обращаешь внимания на мирские заботы. Пусть остальные смертные пьют до беспамятства, принимают наркотики, пропадают в объятиях посторонних людей в бесчисленном количестве связей на одну ночь, но сейчас Чуя не хотел быть одним из них. Он перестал любить какую-либо суматоху, шум и выходы в большие компании, не мог похвастаться огромным спросом у девушек, да и не искал у них понимания за себя настоящего. А был ли он когда-то настоящим? Был, любил, наслаждался. Есть вещи, которые могут изменить и вывернуть наизнанку совершенно любого, сделать неузнаваемым для близких и любимых, даже отвергнуть и заставить навсегда вычеркнуть из своей жизни. Похоже, так произошло и с Осаму: другого Накахару тот не застал, а познакомился только с внешней оболочкой, с другим человеком, нелюдимым, сбитым с толку и закрытым от внешнего мира. И для Чуи это было до тяжести в груди отвратительно. — Почему не празднуешь с ними? — голос механика звучит слишком просто, так обыденно, будто он не заметил пожелания Дазая, который не горел желанием столкнуться нос к носу с уже теперь прошлым. По-крайней мере так думал он сам, потому что ночной звонок явно не сулил ничего хорошего, особенно если не помнишь, какую хрень нёс, а затрагивать эту тему в такой приятный вечер как-то и не хотелось. — Я думал, тебе нравятся твои новые друзья. В словах Чуи нет ни капли злости или скрытой обиды — точно не на Дазая. Он сам виноват, что поступил, как глупец, хотел потешить эго и показать, чего стоит. В конечном итоге проиграл всё и остался без «гроша в кармане»: кто он теперь такой? Как скоро его забудут, отправляя имя Арахабаки в пыльные архивы? И никто, никто не даст ответов, пока время не расставит всё по своим местам. — Не хочу, — единственное, что выдыхает Дазай, мол, да, все так просто — элементарно не хочется сегодня пить и развлекаться с ними. Он молча смотрит на Накахару, не мигая. Как же он устал бороться за все это, хотелось уже наконец исполнить собственную волю и уйти из этого мира, но никак не удаётся. Может, ему сброситься со скалы? — не смеши, мне никто не нравится. Рыжий ёжится сильнее, скорее от неловкости и случайно скользнувших мыслей, нежели от холода, и двигается к подлокотнику, кивая Дазаю в целях предложения занять место рядом. Без подтекста, просто полюбоваться на звёзды, если сквозь широкие кроны их удастся разглядеть, либо посидеть в тишине. Вряд ли Осаму предпочтёт компанию молчаливого и насупившегося одиночки, однако передышка от шумной вечеринки рано или поздно нужна каждому. Дазай докуривает сигарету и тушит ее о стену дома, в целом, ему плевать на то, что скажет и подумает Шибусава. Он непроизвольно вспоминает сегодняшние слова Акутагавы. Он ясно дал понять, что итог уже предрешён, что для них уже все очевидно, даже если сам Рюноске не верил в это первое время, но сейчас Дазая это заставляет только иронично усмехнуться. Очень мило, что они все уже все знают — кроме самого Чуи. Кажется, он вообще ничего не помнит из их разговора, и это только заставляет Дазая усмехнуться. Глупый Чуя — говорит одно, делает другое, а потом сидит такой уверенный в себе и пытается дерзить. Гонщик считывает немое предложение и наконец отлипает от здания, медленно проходя к садовой качели и присаживается рядом с Накахарой. На улице уже начинало темнеть, благо Дазай был в куртке и перчатках, поэтому холода особо не боялся. Он садится и сразу же откидывает голову назад, прикрывая глаза, слабо покачиваясь на месте, упираясь ногами в землю. Чуя не ожидал, что Осаму и правда согласится присоединиться к его спокойному и тихому вечеру в компании мягких подушек, уютного покрывала и едва ощутимой капли алкоголя. Этого ничтожно мало для того, чтобы почувствовать хотя бы лёгкий приступ опьянения или приятный туман в голове, сойти с ума, как прошлой ночью и забыться. До чёртиков было любопытно спросить, что мог наговорить ему рыжий, ведь он совершенно точно звонил ему, судя по набранному исходящему в телефоне. Внутри что-то перевернулось, начали скрипеть шестерни механизма, будто Чуя пытался переосмыслить простую истину, словно за одну ночь стал другим человеком и понял то, что до этого оставалось за гранью, только объяснить не мог. — Дазай, — тихо зовёт механик, укладываясь головой на мягкую обивку спинки качелей. Тянущая, тёмная и странная тяжесть сжимает грудную клетку: от обиды ли, от горечи или иного чувства, кажется, всё вообще смешалось в одну кучу. И что он скажет? — Надеюсь, в тот разговор я не выдал тебе все пароли от моих платёжных карт? — Там одни копейки, — усмехается в ответ Осаму. Хотя благодаря тому, что Накахара теперь чинит его машину, он явно зарабатывает больше прежнего, Дазай уже перестал считать сколько слил на Чую. Накахара усмехается, понимая, насколько глупо сейчас звучит попытка перевести всё в шутку и разрядить повисшее между ними напряжение. Казалось, что им делить? Всё предрешено, Осаму занял почётное место — ожидаемый исход, даже если пройдёт ещё месяц, два, три, год, но он бы добился своего, и Чуя ничего бы не смог сделать. Его карьера кончилась, сгорела в огне и осела в пепле — в душе, глубоко в сердце и в мыслях. А бояться быть отвергнутым можно всю жизнь, так и не познав смысла чьей-то поддержки, заботы, любви: не такой, какая была у него до этого, не фальшивая, что исчезла слишком легко, а до эйфории и чувства безграничного счастья. Однако разрушить столь хлипкий миг слишком просто, и он всё рушил, не давая и капли возможности выстроить всё заново. Молчание снова повисает с прохладным ветром на грушевых деревьях — Дазай хотел остаться в покое хотя бы на некоторое время, хотя это было глупо с его стороны, ведь рядом с Накахарой после случившегося, после звонка, проигрыша он все ещё чувствует себя пустым и обворованным. Осаму не отворачивался от него никогда, даже когда Чуя кричал и говорил, что ненавидит, когда просил уйти или исчезнуть. Но он ведь здесь не за этим. Все получилось, как сказал Рюноске, Дазай старается держать это в голове, чтобы не расклеиться окончательно. — Почему всё это происходит? — механик пытается задать вопрос в россыпи хаотичных мыслей, что кружатся, как рой пчёл и ни на минуту не утихают, однако тот слетает с губ вслух слишком быстро. — Я имею ввиду, тогда в мастерской, почему ты решил поступить так? Я же тебе не нравлюсь. Накахара не знает, что хочет сказать, ведь Дазай сам признался, что его чувства затрещали по швам, а, значит, ему не о чем беспокоиться. Только ужасная липкая горечь на языке от осознания становится больше и разъедает, как кислота. Есть ли шанс всё исправить или какой теперь смысл, если Осаму всё равно уедет — эта вершина покорилась и пора двигаться дальше, а он вернётся в мастерскую, займётся привычными делами и всё вернётся на круги своя. Почему-то только этого уже не так хочется, как прежде. — Конечно, не нравишься, я же просто от скуки таскаюсь за тобой всё это время, — Дазай отвечает спокойно, открывая глаза и глядя в небо, — у меня ведь никаких других занятий, да и любить я не умею — сплошные непотребства на уме. Ты же это ожидал услышать, да? — Дазай улыбается в ответ так ярко и раздражительно, словно Чуе сейчас вообще ничего не стоило говорить. Ну или подбирать слова тщательнее. Он ведь даже не думал о том, что на самом деле ранит его чувства, а возможно, высказался не совсем верно — только теперь Осаму не давал ему вставить и слова. — Осаму… — Все твои друзья, знакомые, да и ты сам, вы же все так считаете. Естественно, а как же иначе, кем я ещё могу быть, как не мудаком, я ведь кучу предпосылок давал для этого, да? — голос Осаму по-прежнему звучит спокойно, и от этого так неприятно. Зато когда Осаму поворачивается к нему, становится не по себе, — я не понимаю что я делаю не так? Объясни мне. Чем я заслужил такое отношение? Я вру тебе, обманываю, подставляю? Я делаю все, чтобы тебе было легче, я делаю все, чтобы ты был счастлив, почему ты ненавидишь меня? Дазай давит, даже когда видит, как Чуя теряется и банально не успевает придумать, что ответить и как оправдаться. Может, он действительно не прав — кажется, Осаму переборщил с выбросом эмоций, потому что тормоза виде напоминания о словах Акутагавы сейчас сорвались. Возможно, Осаму не стоило вываливать все это на Накахару, не он ведь один виноват — глупенький, можно простить, но Дазай не должен позволять себе таких вольностей. — Я никогда не ненавидел тебя, — тихо отвечает Накахар, в этот раз всё же стараясь собрать мысли в правильном настроении — как же повезло, что они могут выяснять отношения без повышенных тонов и эмоций, как в прошлый раз. Да, тот разговор очень отложился в голове, особенно его завершение. Возможно, тогда Накахара чуть не перешёл чужие границы окончательно и понял насколько ревностно Дазай их охраняет. Осаму такой же человек, способный ощущать одиночество, страх, холод, боль, и у рыжего сосёт под ложечкой от чувства вины: сначала Марк, теперь Дазай. Он был виновен в смерти брата, а сейчас сделал всё, чтобы разрушить столь хлипкий мир другого человека, который не боялся его иголок, пролез через терновый куст и повёл за собой в новую жизнь, в другую реальность. — Я… мне просто страшно. Страшно, что я не могу понять себя. Пальцы аккуратно, но ощутимо сжимают плечо гонщика. Механик садится рядом, хмурит брови и опускает глаза: если Осаму снова сорвётся, то Чуя хотя бы заслуженно получит, мол, сам полез. Большой палец мягко поглаживает чуть ниже плеча, пока он сам пытается не кутаться в покрывало чуть больше — от холода ли или от желания скрыться в скорлупе, он сам не может сказать. — Дазай, тебя не считают мудаком, — голубые глаза вновь поднимаются к тёмной шевелюре, бегут по шероховатым бинтам, тугим перчаткам и останавливаются в одной точке. В голове крутится навязчивая мысль, которую не получается выбросить или подавить на корню: похуй, если Осаму нуждается в нём прямо сейчас, позволяет себе открываться, будучи так близко и так далеко одновременно, но Накахара считает, что должен попытаться, поэтому он осторожно касается чужой ладони и тянет на себя. — скорее наоборот. С тех пор как ты здесь появился, все только о тебе и говорили. Буйная кровь, пылкий нрав, тайна, покрытая мраком. — на секунду он скрывает тревогу твердостью в голосе, пытаясь улыбнуться, чтобы чуть-чуть разрядить обстановку, — Они восхищаются тобой, говорят, что ты один из них! Тачихара, Рюноске, даже Шибусава — каждый считает своим долгом поручиться за тебя. Но я просто… прости. Казалось, пропасть между ними разрослась до дна Марианской впадины, и возвести мост от одного конца к другому между ними практически невозможно. Дазай скрывался за маской беспечности, истинной силы и неотразимости, хотел защитить себя, показать, какой он на самом деле, а не следовать чужому мнению. Чуя не понимал, почему такой как он мог вообще заинтересовать Осаму: замкнутый, отчуждённый от мира, отрицающий любое проявление внимания, заботы, любви. Он боялся Дазая — боялся чувств к нему и, как предполагал, прошлой жизни. Да, до сих пор боялся прошлого, вбил себе в голову, что всё когда-нибудь кончится и снова придётся бороться с болью, сдирать в кровь кулаки и выть от безысходности и кровоточащих ран в грудной клетке. Только одна вещь оставалась неизменной. Дазай не был виноват, не являлся проблемой, однако получал от Накахары больше остальных. Чуя хотел показать, что гонщик совершает огромную ошибку, привязывая к себе горячим сердцем и открывая двери в полную ярких красок жизнь, такую «неправильную». И самого себя рыжий тоже боялся, потому что чувствовал, как по телу бегают маленькие ниточки оголённых проводов, когда Осаму смотрел на него с ехидным огнём в глазах, обнимал, шутил и отдавал своё внимание даже после гонок. От его прикосновений горела кожа, словно непокорный и дикий огонь тянулся кончиками языков пламени и заканчивался смертельным поцелуем. И так хотелось скулить от противоречивости, заставить сердце навсегда умолкнуть и запихнуть чувства поглубже, но эта глупая мышца разрывалась лишь больше, стоило осознанию неожиданно ударить в мысли — он добился своего. Ценой всего, что стало дорого. Невидимые пальцы сжимают горло так сильно, что хочется попытаться их содрать, лишь бы ощутить хотя бы один глоток прохладного воздуха. Дазай в своей жизни прошёл огромный путь сквозь боль и кровь, и Накахара, не зная ничего о нём, так опрометчиво навесил ярлык счастливчика и местной обожаемой звезды, даже когда тот был малоизвестной тёмной лошадкой. А тем временем на его сердце тяжким бременем лежал груз чего-то далёкого для механика, бремя, которое не получалось ни с кем разделить, чтобы стало легче. Впервые в жизни Чуя жалеет, что упёртость вышла боком. Чуя никогда не умел общаться с людьми так, как это делали другие. Ему было проще найти общий язык с автомобилями, найти отдушину, понимание и хорошего слушателя. Жалко только, что те часто молчали (а может это и к лучшему). — Что с тобой произошло? — звучит голос Чуи. У гонщика тёплые руки даже в столь прохладный вечер, его вынуждают обратить внимание навязчивым поглаживанием тыльной стороны ладони, — Кто тебе это сказал? Между ними снова висит недолгая тишина, пока Чуя пытается похитить его руку и наладить то, что было разрушено. Дазай не планировал сегодня заходить так далеко, он всего лишь хотел пошутить над Чуей, заставить его признаться в своих чувствах, заставить сделать наконец шаг вперёд. Все обернулось не так, как планировалось. Но вопросы как нельзя искренние. Дазай ведь ни разу не говорил о своей семье и том, почему все это происходит с ним? Почему он не может спать по ночам, пытается умереть, просыпается от кошмаров, страхов и боли, почему общение с людьми даётся тяжело, словно поединок, почему жизнь и панический страх похож на тёмную комнату с сотней мыслей и страхов, которые рушат все, что он любил и внушают ему чувство сумасшествия. Чуя ведь не знает об этом — если бы знал, то точно никогда бы не захотел общаться с ним. — Кто мне это сказал? — переспрашивает Дазай, переводя взгляд на рыжего механика, спрашивая абсолютно искренне. Осаму тут же цепляет край одного из бинтов, снова оголяя повреждённую от порезов кожу, — хочешь знать почему это произошло? — Дазай явно намекает на порезы. И теперь очередь его травм вступать между ними, ведь сейчас он не ведёт себя, как прежде, не флиртует, не паясничает: серьезен, как никогда. Чуя на секунду напрягается. Да, он хотел знать почему это произошло — но не мог представить с какой ответственностью ему придётся столкнуться перед чужими травмами. — Я… Если ты хочешь, я приму любую твою историю, — спокойно выдыхает Накахара, стараясь подойти к этому как можно серьезно. — Меня били всё детство до синяков и кровоподтёков, — Дазай произносит это тихо и спокойно, словно они говорят о погоде, даже если на самом деле давалось ему это совершенно не легко. Но раз механизм уже заведён, и его уже не остановить, — честно говоря, я не помню своего отца — он ушёл, когда мне было года два, и моя мать ненавидела меня за то, что я очень сильно на него похож. Каждый день говорила, что лучше бы я сдох, потому что я такой же мудак и урод, как и он. Кричала каждый день, я не мог её видеть, потому что знал, что ничего больше она мне не даст, чем постоянное чувство страха и ночные кошмары в будущем. Она желала мне смерти каждый день, и я действительно хотел умереть. Когда Осаму поднимает голову, то Накахара застывает на месте: нет, он уже не боится, однако в коньячных глазах читается что-то тёмное, тёмное и грустное, его обычно светлое и жизнерадостное лицо сейчас выглядит особенно мрачно. Трудно выразить словами, как он разочарован в жизни, как ему тяжело вспоминать прошлое и переживать всё заново. Как будто он каждый раз просыпался ото сна, и, казалось, что этот кошмар уходил. Или даже не уходил, а просто сменялся другим, более мрачным и безжизненным. Дазаю сейчас больно, и кажется, что всё вокруг связано с этим: Чуя, его друзья и поступки, о которых тот даже не догадывался, весь гоночный мир. Эта жизнь — как тяжёлая работа. Она проходит в грязи, на самом дне, окропляется кровью и забивается в нос противным запахом стали и пыли, но рано или поздно яркий свет должен пробиться сквозь тьму, показать Осаму, что он достоин большего за свои страдания, достоин почувствовать Жизнь. — И сейчас хочу, потому что так жить невозможно, — Дазай уже не злится — очень грамотно исповедуется, — её одиночество было недолгим, она быстро нашла себе кого-то другого, только никому легче от этого не стало. Кажется, теперь ему действительно стало легче. Дазай выдыхает и делает паузу. Ему плевать, что ответит Чуя — ему нужно было облегчиться и сказать об этом. В голове непроизвольно возникали старые воспоминания о прошлом — как ему страшно, как он прячется или пытается защититься, пытается выжить. Все тактики были испробованы, все было тщетно, потому что ничего не укрывало от жестоких слов и прикосновений. Только смерть казалось желаемым спасением. — Я старался быть хорошим — правда старался, пытался завоевать любовь и перестать чувствовать себя лишним. Но за всю мою жизнь отец мне даже не позвонил — видимо, и ему я тоже не особо был нужен? Я пытался умереть, очень много раз пытался, но ничего, — Осаму говорит тише и спокойнее. Дазай смотрит снова на своё запястье и как сейчас видит на нем потоки крови, глубокие раны и запекшуюся кровь. Все было очень плохо всю его жизнь. Сейчас было полегче, но лишь на контрасте, — я убегал из дома и получал ещё сильнее, я пытался защищаться, много дрался из-за этого, а потом ушёл окончательно, когда понял, что никто мне не поможет кроме меня самого. Мне нужно было выбраться любыми способами, потому что я не хотел упасть, как… Как они. Я не мог им доверять ни в чем, в вопросах защиты и безопасности я всегда рассчитывал только на себя. С губ срывается шумный вздох, а пальцы свободной руки сильнее цепляются в спасительную ткань покрывала: так вот, что прятал Осаму от чужих глаз. Он скрывал не шрамы, не испещрённую полосами высветленную кожу — он не хотел показывать свою тёмную сторону, желал замолчать мольбы о помощи и перестать ощущать боль, которая была сильнее физической. Чуя никогда не мог подумать, что Дазай остался выброшен, как ненужная вещь, ведь несмотря на его порой странные шутки, вольное поведение и своеобразное нахальство, где-то глубоко в душе ощущалась тоска и непонятость. Вот и Накахара не понял, не захотел, не успел, слишком сильно погрузившись в животный страх перед неизведанным. И судя по описанию семьи, Осаму смог преодолеть этот барьер и не стать такой же отбитой сукой, как те, кто причинял ему боль. Он не пытался убить словом, как его мать, не желал уничтожить всё окружение подобно мудакам-ёбырям, даже когда Чуя вывел его из себя своей глупой неоправданной ревностью (даже сейчас механик думал, что получил заслуженно за свою горячую голову и агрессивный нрав — стоило не поддаваться на эмоции). Осаму просто потерянный одинокий ребёнок, у которого не было поддержки, в отличие от того же Накахары. Бок о бок с ним шёл брат, подставлял плечо и наставлял, но не контролировал и не ставил рамок, как его родители, а после и друзья пытались вернуть то, что оказалось разбито за одну ночь. А что сделал он? Хотел разобраться сам, всё больше угасая и утопая в чёрном океане собственной боли и страха, огрызался на Дазая и в конечном итоге оказался не лучше семейки маргиналов. Его даже кольнула совесть. Если так подумать, то его никогда не отталкивали, Дазай прав: Чуя скалился, отнекивался и кусался, ненамеренно ранил словами, как острым кинжалом, и всё это в ответ на… заботу? Ведь он сказал, что хотел сделать его счастливым — подарить жизнь, которую никогда не видел сам, быть нужным и любимым, дарить эту самую любовь окружающим, потому что понимал, что хуже всего участь быть отвергнутым и одиноким. — Ты не такой, как они, Осаму, и никогда таким не станешь. — пальцы мягко перебирают волосы, пока Накахара пытается унять болезненно бьющий ритм сердца. — А я… я не хотел, чтобы всё так вышло, мне жаль. Дазай понимает, что Чуя старается быть к нему мягче — в кои-то веки. Пытается услышать и не хочет отпускать — Осаму понимал, что происходит. И понимал почему именно сейчас они здесь вдвоём и могут общаются так, словно они самые близкие друг другу люди. Им пришлось сломать все, что было до этого, пришлось разрушить все предыдущие слова и травмы, пришлось провести катарсис с прошлым, чтобы смочь на бездыханном теле всех ссор и споров построить новое, крепкое и осознанное. Только дойдя до точки полного отчуждения друг к другу можно сделать правильный вывод, им было необходимо все разрушить, расшатать старое, выкинуть ненужное, чтобы на чистом поле начать заново. И Дазай понимает это, сжимая чужую ладонь в ответ, он наконец успокаивается, хоть в душе и ныло все равно, но сейчас он чувствует успокоение. — Ты выбрался, Дазай. Тебе больше не нужно сбегать и пытаться найти что-то значимое. Что бы ты ни делал, что бы ни видел — всё это твоя заслуга и никто не сделает тебе больно, не отберёт этого. Купайся в лучах славы, не трать время на самокопание и беспокойство. Оно больше не понадобится. — А почему бы тебе не потратить время на что-нибудь новое и интересное? Брат умер, Чуя, его уже не вернёшь, — да, сейчас Дазай наоборот не особо церемонится с подбиранием нужных слов, но ведь на словах всё звучит легко, — а вот тебя ещё можно спасти. Ты же понимаешь, как все бывает не просто. — Дазай, это не то, что стоит… При упоминании Марка механик тушуется и прячет глаза, убирая руку, чтобы сильнее укутаться в мягкую ткань. Он был готов выслушать Осаму, понять и узнать о том, что у него на сердце, извинится за себя и своё поведение, но копаться в собственных гробницах всё ещё было некомфортно, особенно когда ты знаешь, что всё произошло по твоей вине. Дазай не даёт утащить себя в объятия, он сам опускает одну ладонь с развязанными бинтами на чужую талию и снова падает назад, прижимая к себе Накахару, приобнимая сбоку и поднимая взгляд к звёздам. Солнце уже давно упало за море, сейчас даже стало немного прохладно на улице, благо, комары не раздражали. Чуя даже легко дрожал, хоть и пытался всеми силами скрыть это, чтобы не нарушать ритм разговора. Слабый ветер играется с сочной листвой и едва-едва появляющимися из цветков плодами сладких фруктов. Грушевый запах ненавязчивый, приятный, что хочется вдохнуть поглубже и зарыться носом в эту волшебную пелену. На щеках Чуи кожа пылает цветом спелой клубники: как-то быстро они от обиды снова перешли к странному тёплому чувству чего-то близкого и родного. Им нужно было взять перерыв, ощутить какой-то всплеск и встряску, чтобы понять, кто они друг для друга. — Теперь ты знаешь — Дазай Осаму не железный, как бы не хотелось верить в обратное, я очень даже жалок, — добавляет Осаму. Ему уже хотелось сменить тему, но сбегать от этого сейчас так трусливо и неуместно, — придётся смириться с этим. Рыжий не хочет говорить, что от Осаму его заполняет с головой какой-то неизвестный прилив, как бьётся сердце от хитрого взгляда и искринки в глазах, от счастливого смеха и воспоминаний о дурачестве в мастерской, о прогулках возле океана по песчаному пляжу. И совершенно точно не хочется признаваться, что поцелуи были такими острыми, что прошивало током позвоночник. — Если бы ты был жалкий, сейчас бы тебя тут не было, — механик усмехается в ответ, подначиваемый заразным жестом. Они оба такие невинно-глупые, неопытные, но одновременно с этим прошедшие слишком ухабистый путь к тому немногоу, что сейчас было у обоих. Он поднимает глаза на гонщика, удобно устраиваясь в объятиях — что ж, к этому можно привыкнуть. Обнимашки с другим парнем не делают его геем, между прочим, это чисто дружеский жест! Пауза в несколько минут заставляет Дазая все же вспомнить о том, что он хотел сказать уже давно. — Извини, что ударил тебя тогда, — начинает Дазай, вновь вспоминая, как чужие оскорбления уже который раз заставляли его испытывать давно позабытые чувства страха, словно перед родительницей. Это было серьёзный проблемой, но пока на неё Дазай решил закрыть глаза, — я… не знал, что делать. — Всё нормально, иногда меня нужно приводить в чувства, просто у тебя своеобразные методы. — Насилие — это в любом случае не выход. Я не должен был этого делать, — объясняет Дазай, хотя он помнит, что если бы не ударил первым — это сделал бы Чуя, и его защитная реакция банально сработала быстрее. Он точно не желал превращаться в того, кого презирал всю жизнь. Как удивительно быстро они могут поссориться и снова помириться за один вечер, Дазаю это казалось ироничным и абсурдным, но в этом не было ничего плохого. — Осаму, знаешь… — нерешительно и тихо спустя время начинает Накахара, опуская глаза и принимая сидячее положение. Было видно смущение и долгую нерешительность в чужих глазах, одеяло спало с одного плеча вместе с рубашкой и создавало умилительно-невинный вид слегка растрёпанного рыжего котёнка. Пальцы по привычке касаются ремешка чокера и крутят меж подушечками — да что за нервяк-то напал? Буквально пару секунд назад его переполняла решимость сделать задуманное, хотя бы попытаться, только давать заднюю — значит признаться в собственной слабости. А Чуя ох как это не любил. — Это не то, что должно быть, но… В голове быстро идёт обратный отсчёт до точки невозврата. Бывший гонщик всё ещё боится себя, своего состояния и совсем немножко Дазая: подобная пылкая натура сбивает с толку подневольного и недавнего хикку в лице рыжего. Когда шатен следует примеру и обращает своё внимание к собеседнику, Чуя глубоко вдыхает, слегка мнётся и приближается к чужому лицу. Накахара садится ровно и выглядит так неловко и неуверенно, Чую настигает сильное смущение на ровном месте — и он очень милый, когда волнуется и пытается подобрать слова. Между ними остаётся буквально несколько миллиметров, вот-вот и случится то, о чём можно будет жалеть, если всё пойдёт не по плану. Накахара хочет попробовать сделать первый шаг, ведь это Дазай, что может произойти? Ещё один судорожный вдох и прохладные губы Осаму оказываются в плену слишком мягкого и невесомого поцелуя. Дазаю казалось, что сейчас он наконец признается ему в чём-то важном, сможет открыться и освободиться, но чего Осаму точно не ожидал так это поцелуя. И это осознание проходит моментально. Рыжий тушуется и спешит отпрянуть, упираясь ладонью в плечо Дазая. Боже, он творит такую херню, и вместо того, чтобы уйти, как только шатен показался в поле зрения, тот решил завести с ним беседу и пригласить провести вечер вместе, а теперь ещё и поцеловал. И после этого, Чуя, ты совершенно точно не гей? Даже на капельку, на маленькую дольку? Это не ты испытываешь стойкий зуд под кожей в желании чужих прикосновений, чувствуешь лёгкость в теле и светлую грусть при взгляде на знакомый силуэт на трассе, переживаешь, пусть и никогда не скажешь об этом? Просто беспросветный лжец. И стоит только Накахаре захотеть отстраниться назад, чтобы прекратить это и объясниться или продолжить приятный вечер, Дазай не даёт ему этого сделать. Осаму сразу же наклоняется вперёд и упирается ладонью возле его колена, не позволяя сбежать сейчас или отстраниться, как в прошлый раз. Осаму зажимает его на месте и накрывает чужие губы своими, сразу же пробираясь мелким шариком на языке в чужой рот, поддевая чужой в ответ, но Чуя от неожиданности не успевает отвечать. Вторая ладонь осторожно врезается в рыжие волосы, не давая ему отвертеться, Дазай целует напористо, углубляет поцелуй, как в прошлый раз, вкладывая в него всю свою жадность и желание, что скопилось за все это время — хотя прошло не так уж и много дней с момента их прошлого поцелуя, но теперь Дазай не даст ему возможности сбежать и оттолкнуть себя — только не сейчас. Чуя пытается отстраниться, снова отказаться от случившегося, сделать вид, что это случайность, что Дазай ему не нравится и это все ошибка. Может, даже пытается сказать что-то вроде «Дазай, прекрати» или «хватит», но Осаму не слушает. — Я не дам тебе сбежать на этот раз, — практически шепчет Дазай, когда даёт ему на секунду вдохнуть воздух. Его красные щеки видны даже сейчас, Осаму перемещает ладонь на его щеку, ласково поглаживая большим пальцем, пока сам он пьяно улыбается — пьяно от поцелуя, от лица Чуи, от его инициативы и того насколько это приятно сейчас, — я знаю, что тебе нравится, хватит обманывать себя. — Дазай, я не могу, — начинает механик, уловив такой долгожданный перерыв на вдохнуть. Голова идёт кругом от нехватки кислорода, а, может, это все Осаму виноват. У него так ярко горят глаза в слабом свете фонариков, губы мягко поблёскивают и руки предательски ласковые — хочется поддаться и заластиться котиком. Он прав: Чуе и правда нравится. И от этого не менее страшно где-то в глубине души. — не отпускай меня. Второй долгий поцелуй идёт легче и так же безумно, как прежде. Из головы выветривается догадка, что их могут увидеть, но это такая мелочь по сравнению с тем, как правильно под ладонями ощущается крепкое тело и мягкие волосы, когда ладонь в перчатке зарывается в них. Чуя совсем смелеет и обнимает шатена за шею, скрываясь в тени чужого тела. Он готов растаять, превратиться в самый податливый пластилин, лишь бы это не кончалось. Дазай снова касается его губ, затягивая в новый поцелуй, играя шариком с языком, чувствуя отклик во всем теле сразу — в голове взрываются сотни взрывов окситоцина, Дазаю хотелось провести с ним целую ночь просто целуясь. Рука переползает на чужое колено, слабо сжимая его и медленно поглаживая без двусмысленностей. Поцелуй страстный и нежный, не даёт ему усомниться в том, что Осаму любит его искренне, а не просто хочет получить расположение. Из груди вырывается удивлённое мыкание, как только Осаму прижимает его к себе и закрывает своим телом, не давая и шанса на побег. Мысли рассыпаются вдребезги, а ведь Накахара уже успел забыть, что его новый знакомый обзавёлся столь заманчивым аксессуаром: и ощущать этот маленький шарик так крышесносно, потому что Чуя никогда прежде такого не пробовал. Поцелуи с бывшей девушкой не были и на долю столь интимны, как это происходило сейчас: с парнем, с Дазаем, с тем человеком, который никогда бы не вызвал у него интерес, будь рыжий действительно натуралом. А гонщик голоден до его губ, целует тяжело и глубоко, так, что подстроиться почти нереально, особенно, когда пребываешь в белом тумане. Лицо ужасно горит от прилива крови к коже, кажется, даже свежий вечерний ветер не сможет потушить этот растущий внутри хрупкого тела огонь. Чуя не может совладать с эмоциями — не так, как в прошлый раз, когда Осаму целовал его: тогда он не успел осознать, насколько хорошо это странное трепещущее птицей в груди чувство эйфории, смешанное с лёгким ступором, а сейчас… Сейчас он сам пошёл на отчаянный шаг, потому что захотел, поддался секундному порыву, а теперь начинал понимать, что только что произошло. И лишь нежно шелестящим деревьям и только-только выползающей на небосвод луне, обрамлённой в танце яркими звёздами, известно, как сверкают хитрецой рубиновые глаза мрачной тени, что наблюдает за гостями из чёрных окон второго этажа. Чуя когда-то сам признался ему, что любит долгие нежные поцелуи, и сейчас Дазай собирался в полной мере воспользоваться своими знаниями. Он продолжает целовать Чую, ласково поглаживая пальцами его волосы и совершенно ни о чем не думает — разве что только о том, как между ними становится жарко, как Накахара обнимает его обеими руками за шею, и Дазаю это нравится. Нравится быть рядом и чувствовать это, чувствовать Чую — он так долго ждал этого, и эту плотину снесло, у Осаму получилось преодолеть и эту полосу. Поэтому он иронично усмехается и слабо кусает чужую губу, когда отстраняется. Чуя тяжело дышит, у него полностью красное лицо и уши, он держится за шею Дазая, как за спасительный круг, и Осаму чувствует это, ему хотелось проявлять сейчас кучу нежности к нему, показать всеми силами, как ему хорошо — и как Чуе может быть хорошо рядом с ним, Осаму целует его в щеку, а затем кладёт подбородок на чужое плечо, практически полностью прижавшись к нему, даже если это было не совсем удобно. Дазай просто был рядом, был большим, тёплым и нежным — просто мечта, а не мужчина, что Чуе ещё не нравилось? — Ты очень странно целуешься, — усмехается Дазай, говоря почти шепотом, — мне научить тебя? Механик дёргается, когда ощущает укус на губе и вжимается спиной в мягкие подушки на качелях. Это всё ужасно странно: сначала они собачатся, словно два злейших врага, кидаются с кулаками, скалятся и убивают одним лишь взглядом, а теперь играют в любовников, целуются пламенно и осторожно, будто боятся, что кто-то из них рассыплется на маленькие частички, как самый чистый хрусталь. — Заткнись, — Чуя неловко сжимает пальцами чужую куртку на спине, сбито дышит и отводит взгляд. Как же тяжело осознавать, что ты и правда влюблён, как школьник, и боишься в этом признаться. В груди разливается жар, что расползается по всему телу, и идея Осаму действительно кажется правильной. — Просто с девушками всё было не так. О да, Чуя, не того человека ты выбрал, чтобы показать, какой ты действительно натурал. Да, с девушками, а честнее говоря, с Юи было не так: кажется, даже рыжий не умеет так смущаться, как это делала она. И даже он не понимал, как к ней подступиться, хотя казалось бы их взаимность не поддавалась сомнению. Только вот с Дазаем ему было… Хорошо. Даже если он верит, что его переживания совершено напрасны — когда-нибудь он оправится, когда-нибудь, но не сейчас, пока что ему тяжело. Ладонь опускается на чужую щеку и слегка поглаживает большим пальцем. Дазаю сейчас безумно хотелось оказаться где-то не здесь — остудиться. — Не хочешь охладить свой настрой? — тихо спрашивает Дазай, не переставая улыбаться, — прокатимся к пляжу? Накахара заметно ёжится и убирает руки, словно обжёгся о холодную кожу куртки, подтягивает плед и кутается в него. Очередное напоминание о поездке действует как ушат холодной воды и навевает лёгкую грусть, что даже нежные прикосновения и заботливая улыбка напротив не могут вытеснить из сердца тяжёлую ношу. У него снова крутит в желудке от мысли о том, чтобы сесть в автомобиль, пусть и не за руль, не ради гонок, но последний заезд словно откинул его на пару шагов назад. И ведь Дазай знает, и опять пытается его выдернуть. — Не думаю, что это хорошая идея, — голос хриплый и всё такой же смущённый, пока на щеках розовеет кожа. Голубые глаза намеренно избегают чужого взгляда, хотя, казалось, они прошли довольно много как для простых знакомых. И гонщик единственный, кто смог зайти так далеко и не получить по лицу за все свои шуточки и попытки залезть в душу и изменить Чую. Дазай внимательно смотрит в глаза Чуи, пока тот говорит и даже после, а затем наклоняет голову в бок с ироничной усмешкой. Боже, Чуя такой дурак, но, может, у них получится сразу несколько побед за один вечер? Может, Чуя сможет преодолеть не только своё стеснение и внутреннюю гомофобию, но и страх перед прошлым? Накахара ведь делал это уже один раз недавно, почему бы не попробовать снова? К тому же, его жизни рядом с Осаму ничего не угрожает. — Я понимаю, что это тяжело, — начинает Дазай, все ещё мелко поглаживая чужую щеку большим пальцем, — но нужно двигаться дальше. Ты уже садился один раз в машину ради меня, сможешь и снова. Не надо вечно бояться, это само не пройдёт. Это действительно пройдет только если работать над этим — эта мысль оказывается неочевидной. Накахара знал, что сидеть и ждать смысла нет, но все твердили — со временем станет легче. А легче не становилось. Только Дазай говорил, что лучше должно стать здесь и сейчас, а не когда-нибудь в будущем. Дазай знал, что глупо говорить «просто возьми и сделай», но ведь чаще всего страшно именно из-за факта неудачи. Но если Осаму будет рядом каждую секунду, будет оказывать ему безоговорочную поддержку, у него должно получиться, а даже если ничего не получится, Чуя ничего не потеряет. — И вовсе не ради тебя, — буркает рыжий, надуваясь, словно рыба-фугу и впериваясь недовольным взглядом в гонщика. Ну и наглый же экспонат: подумать только как легко у него получается переключать механика с одной эмоции на другую, заставлять краснеть от внимания, а после уже заводиться от безобидных фраз. Возможно, Шибусава знал, что они как две стороны одной медали будут дополнять друг друга: Дазай найдёт того, кто раскроется не сразу, но когда это произойдёт — будет любить искренне и самыми нежными чувствами. Чуя же рядом с Осаму сможет забыть о страхе, понять, что он не сломанная игрушка и тоже имеет шанс на хорошую жизнь. И на любовь в том числе. — Вообще-то я хотел утереть тебе нос, мистер зазнайка. — Я буду рядом и буду держать тебя за руку, — практически шепчет Дазай, — каждую секунду, тебе нечего бояться со мной, — Осаму касается пальцем его нижней губы и снова усмехается, — иначе я буду весь вечер целовать тебя у всех на виду. Не лучше оказаться на тихом одиноком пляже? Вечер мог бы и правда быть лучше, уйди они в другое место, подальше от шума толпы и громкой музыки, от всей фальши, что их окружает. Чуя не врал, когда говорил, что фанаты видят в каждом гонщике лишь приятную золотую упаковку, его успех и популярность, а на деле готовы плюнуть в лицо при первой возможности, когда ты опустишься на дно — это жизнь и ничего с ней сделать не выйдет, а если есть шанс получить хотя бы кусок былого вкуса, сменить существование и скитание на настоящую жизнь, то нужно сделать всё возможное. — Ладно, — Накахара выдыхает и прикрывает глаза, пытаясь успокоить цунами внутри от предстоящей поездки. Его щёки опять мягко краснеют от прикосновений к губам, спокойного шёпота и слишком сладких обещаний: Дазай будет с ним, он хочет быть, а не просто находиться как данное. Механик не ощущает фальши, даже через объятия и касания Осаму пытается передать только искреннюю нежность, интерес и поддержку. И как же это всё сбивает с мыслей, боже. — Извращенец. Механик не может не оставить за собой последнее язвительное слово, даже если не вкладывает ни капли осуждения. Дазай прав — им стоит уйти с участка, чтобы не стать новой сенсацией среди фанатских слухов. А теперь, учитывая, что он совершенно точно не отцепится просто так и будет искать повод поластится, затянуть в объятия или поцелуи, даже будучи отвергнутым и обруганным. Чуя оставляет плед и встаёт с качелей, кутаясь в накинутую рубашку. Зябко, каким бы летним ни был вечер, а капельки солёной влаги с океана доносятся даже слабым ветерком. Хотя он всегда был мерзлявым, сколько себя помнит. Что-то от этого разговора внутри Чуи перевернулось. Нет, он конечно и раньше начал понимать, что Дазай ему не безразличен, даже если разум подсказывал отказаться от этой идеи и полностью от неё избавиться, но с каждым маленьким шагом навстречу друг другу его стена кирпичик за кирпичиком рушилась, открывая путь к человечному и загнавшему себя в одиночество парню. А теперь он меняется, медленно, недоверчиво, однако всё равно пытается — и Осаму протягивает ему руку. На самом деле, если бы не ссора, кто знает, сел бы Накахара вообще за руль, чтобы насолить и показать Дазаю, что он не испугается бросить вызов. Движимый эмоциями, Чуя вскипел за секунду и поступил необдуманно рискованно: кто знает, вдави он газ в пол сильнее и не среагируй вовремя, то был бы вообще жив? Пол беды погибнуть самому, но кругом были сотни зрителей. И снова был бы виноват только он. Чуя пребывает в лёгком пьяном состоянии, одновременно со смущением волна за волной накатывает противоречивый, взявшийся из неоткуда страх и лживое отвращение — но его давят, запихивают куда подальше, ведь если Осаму доверил ему своё сердце, прошлое и собственные страхи, то Накахара и правда значит для него больше, чем просто мальчишка из мастерской. Он не знает, почему Дазай нашёл в нём интерес, почему хочет быть с ним, почему так нежен и аккуратен сейчас, ведь Чуя далеко не милая приятная девушка, с которой можно устраивать романтические вечера и планировать будущее, Чуя — это скованность, смятение, беспочвенная агрессия и полный ноль в отношении людей. Всю свою жизнь тот провёл с автомобилями, отрекаясь от человеческого общества, пытался отойти от боли, восстановиться и научиться жить снова, но мысли раз за разом возвращались в тот злополучный вечер. Если бы он не позвал Марка с собой, не привёл на дорогу, не подставил… Постоянно сердце тянет и хочется его разорвать и убиться головой о что-нибудь твёрдое — и почему он такой идиот? Наворотил дел столько, что и за всю жизнь не разгребёшь. А теперь и Осаму. А что он? Запутал, сбил с толку: взялся из ниоткуда, стал заигрывать, заставил улыбаться и чувствовать себя живым, как никогда прежде. Несмотря на разбитую душу он улыбается слишком ярко, порезы не портят холста кожи — его руки тёплые, с грубыми пальцами. И рыжий понимает, что готов сцеловывать кровь с сошедших ран, молча перебинтовывать запястья и стараться не выдавать чувства глубокой тяжести за всю ту боль, что шатен вынужден испытывать. Ведь не просто так он режет себя, хочет умереть и считает себя ненужным. И Чуя тоже не остался в стороне — посеял ещё одно зерно сомнения в его голове, сам того не желая. Ох, в каком же дерьме сейчас он погряз. Дазай ведёт его к своей Ауди, что стояла у ворот и поблёскивала в свете серебристой луны. Сейчас она не казалась опасным хищником, способным разрубить пополам хлипкую человеческую оболочку и оставить гореть в огне. Кажется, Чуя никогда не отделается от этого ужасного запаха истлевающей обивки и металла. Он уже собирается дать заднюю, как его руки аккуратно касаются и крепко сжимают. Дазай помогает ему сесть внутрь, остаётся рядом даже во время вождения, причём, Накахаре стоит отметить, что тот вёл аккуратно и лишний раз не нервировал напряжённого до предела рыжего лихачеством или резкими манёврами. От дома Шибусавы до песчаного берега было рукой подать, но для Накахары эти несколько минут тянулись как долгие и утомительные часы: он не мог расслабиться, как ни пытался. И как только он вообще сел за руль? Ведомый слепой злобой, желание м быть лучше и выше, механик лишь крепче сжимал руль и не думал о том, что может закончить так же, как его брат. А сейчас это чувство казалось невыносимым. Впереди виднеется широкой полосой глубокий тёмный океан. Шумит рядом пена, шелестит под колёсами сухая трава и маленькие камешки безжизненных почв. Вечер плавно перетёк в спокойную ночь, окутанную лишь звуками воды и шелестом белого песка, что гнал слабый ветер. Автомобиль останавливается у самой кромки непослушной стихии, и Чуя спешит выйти на воздух, чтобы ощутить под ногами мягкий песок. Дазай лишь тихо смеётся на колкости Накахары и первый встает с качели, взяв рыжего за руку. Ему безустанно хотелось целовать его снова и снова, ловить мимолётно и смущать каждый раз, хотелось позволить ощутить всем телом, как приятно порой довериться кому-то и позволить любить тебя самозабвенно. Дазай ведь смог доказать, что он не мудак и смог доказать серьёзность своих намерений — он не из тех, кто бросает обещания на ветер и не из тех, кто обычно бегает за кем-то. Обычно все происходит наоборот, Осаму встречается только с теми, с кем сам хочет — подкатить к нему невозможно, а если Дазай в которого влюбился, его уже не остановить. По пути Дазай снимает с себя куртку, чтобы накрыть Накахару — тот, видимо, не позаботился о том, что по вечерам на улицах бывает холодно, поэтому он не принимает возражений и доводит Чую до своей машины, попутно пытаясь завести какой-то разговор, который не позволил бы ему отвлекаться и думать о чём-то другом кроме Дазая и его язвительности. Накахара обычно забывал вообще обо всем, когда Осаму начинает подкалывать его и или говорить какие-то смущающие вещи. Однако, он берет ладонь Чуи в свою руку, порой отрываясь только, чтобы коснуться быстро ручника, не переставая внимательно забалтывать Накахару о чем-то. Все же странно работать с машинами, но бояться их как огня, но Дазай собирался помочь ему пережить это безболезненно. Когда машина останавливается в белых песках Дазай включает фары, чтобы им не было слишком темно снаружи. Они светят куда-то в сторону воды наискось, и Осаму выходит первым из автомобиля практически одновременно с Накахарой. Сразу же хочется закурить, приходится подойти к Чуе и стать напротив него, чтобы залезть в карманы своей куртки — она так смешно выглядела на нем, словно ребёнка закутали в взрослую вещь. — Наверное, я солгал, когда сказал, что не люблю море, — начинает Дазай, доставая сигареты и зажигалку, — оно очень красивое и успокаивающее. Не люблю я скорее людей и пляжи, как таковые. Дазай зажигает сигарету и снова кладёт все обратно в карманы, а затем молча проходит чуть ближе к воде, присаживаясь на уже остывший песок. Ветра почти не было, поэтому вода была спокойной и практически гладкой, волны были совсем незаметные. Влажный воздух забивается в лёгкие, как только Чуя делает глубокий вдох. Он на секунду теряется, прислушиваясь к приятной тишине пляжа и прикрывая глаза: сердце бьётся невыносимо быстро и нельзя понять, от страха ли или от того факта, что Осаму держал его за руку, как обещал. Странный, невыносимый и просто противоречивый парень, безумно нежный, хоть и взрывающийся, как каменистый островной вулкан — его чувства самая настоящая лава, сжигающая любые неровности. Рыжий следит за ним, когда гонщик подходит к нему и достаёт из куртки пачку сигарет. Нечасто приходится рассматривать других парней, только вот Дазай не был «обычным» — не в том понимании, в котором хотелось бы. Взгляд цепляется за открытую и покрытую шрамами кожу, поднимаются выше к тонким пальцам, что красиво держали сигарету и ненадолго останавливаются на глазах. Он правда так легко относится к своим порезам, не скрывая их сейчас и даже не волнуясь об их наличии в поле зрения другого человека. Доверяет? Чуя так не может. В куртке было тепло, пахло одеколоном Дазая и совсем немного кожей. Неудивительно, что та была совершенно не по размеру, ведь Накахара действительно меньше, как бы ни пытался компенсировать рост поджарым и в меру крепким телом, но это и не важно: удобно, не морозит и на том спасибо. — Море нельзя не любить, — механик без зазрения совести вытаскивает одну сигарету из пачки Осаму и закуривает, неспешно следуя к нему. Песок рядом шелестит под чужими движениями, пока, наконец, не затихает полностью, чтобы смениться одним только шипением белой пены. Сероватый клуб дыма поднимается в воздух к тёмно-синему небу, скрывая собой блеск звёзд и расплываясь. — Тебе никогда не хотелось почувствовать как это — уйти в объятия воды и раствориться в морской глубине? Смотреть, как пена окутывает твоё тело, словно большое белое облако, а после ты исчезаешь. Безболезненно. Чуя не мечтал умереть или покончить с собой, не делал попыток и не страдал от невозможности закончить всё здесь и сейчас — он просто чувствовал иначе и не мог объяснить. Ему в принципе было тяжело выражать себя, говорить о чувствах или банально сказать, что творится на душе в данный момент. Многие ушедшие из его жизни люди наверное так никогда бы и не узнали, насколько сильно были дороги и какую роль играли в отношениях. Океан был его отдушиной: человечество так сильно хотело исследовать глубины широких вод, пыталось постичь секреты и найти в бездонной черноте хотя бы один крохотный ответ, но всё было безмолвно. Моря и океаны не хотели делиться своими сокровищами, а может, прятали настоящие кошмары, которые ни один человек был не в силах пережить. Он чувствовал себя так же, как и чувствовал океан — хотелось разобраться в себе, открыться другим и позволить найти что-то хорошее, только будто грязная тина раз за разом всплывает на поверхность и портит весь вид. — Дазай, а что стало с твоими родителями? — голубые глаза с высоты неба возвращаются к рассматриванию светлого в очертаниях луны силуэта. Осаму, кажется, тоже слегка выпал из реальности, размышляя о чём-то. Возможно, он снова копает непозволительно глубоко, хотя гонщик уже показал, что достаточно доверяет и может говорить обо всём. — Ты не общался с ними с тех пор, как ушёл? Дазай не мог сейчас думать о чём-то плохом — о чем-то кроме Чуи, потому что тот был рядом и его наконец можно было потрогать рукой, поцеловать (пускай, и с мелким протестом со стороны рыжего), но этот вечер уже точно ничего не испортит. У них достаточно много шрамов на коже, которые они видели и которые их сблизили, им нет смысла бояться чего-то — они теперь есть друг у друга, Дазаю ничего не страшно, даже если официального предложения встречаться от него не поступало. Он обязательно сделает это как-то красиво, вкусно и романтично. Чуя садится рядом, вопрос не кажется неуместным или болезненным. Скорее он стал уже повседневным для Дазая, для его жизни. Пускай, этот шрам и остался на всю жизнь — он зарос неправильно, эту кость снова придётся сломать, чтобы она срослась правильно и не мешала ему жить. — Откуда я знаю? Может, спились уже, — усмехается Дазай, делая маленькую затяжку, — мне, в целом, плевать, что с ними, даже если они умерли. Оно мне звонили пару раз, пока я не сказал, чтобы забыли мой номер. Я им не нужен — они мне тоже, — Осаму делает ещё одну затяжку, и маленький огонёк на конце сигареты освещает его лицо слабым оранжевым светом. Он молчит несколько секунд, вспоминая свои первые ощущения, — вообще, сперва было страшно. Знаешь, даже если дома плохо, по крайней мере привычно, предсказуемо, знаешь чего ждать. А стабильности в жизни мне очень не хватало, поэтому действительно было страшно: что делать, как быть. Страшно оставаться одному без семьи и поддержки, потому что, ну… убей меня кто-то, никто даже не узнает. Но я не думал вообще, просто делал, потому что знал — хуже уже не будет точно. Как говорится, есть только один путь — наверх. — Знаешь, обычно говорят, что со дна ещё только стучат, — рыжий усмехается в ответ, вытягивая одну ногу и откидываясь назад на локоть. Сигарета медленно тлеет в пальцах, а немного печальный взгляд непрерывно следит за белёсой струйкой дыма. И правда, какой-то вечер откровений случился: это всё точно не спланированная его другом проказа? Уж больно быстро сгладилась шероховатость. — И порой это дно кажется таким же пугающим и неизученным, как глубины океана. Дазай усмехается в конце и поворачивается к Накахаре. Он касается одной рукой его щеки, слабо щипнув в шутку, не переставая улыбаться — он похож на маленького напуганного котёнка, это было очень мило. — Ты ведь тоже не общаешься со своей семьей. Понимаешь, что порой в этом попросту нет необходимости, — брюнет опускает взгляд в песок, думая, что Чуя сейчас также одинок, как и Осаму — они слишком схожи, даже очень, — но я не думаю, что ты виноват в этом. В любом случае, их обязанность любить тебя. Тем более ваша семья потеряла очень многое — и ты, и они, но они должны были поддержать тебя. Сплотиться вокруг общей боли и утраты, а не разобщаться в этот момент. Возможно, если сделать кого-то одного виноватым, то боль уменьшится на время. Но со временем она только удвоится. Ведь теперь твои родители потеряли сразу обоих сыновей. Дазай снова затягивается и смотрит куда-то на море. Да, он бы хотел раствориться кучу раз. Механик молча слушает продолжение исповеди, не перебивая и не стараясь залезть дальше. Выходит, они и правда слишком глубоко задели его своим скотским отношением, что Дазай оправданно считал себя ненужным. Чуя не мог понять таких людей, как не мог понять и ненависть к близким, самым дорогим и единственным, что у тебя может быть: да, никто не обязан любить свою семью, как и уважать, но ведь за принятое решение, а именно создание новой ячейки общества, ответственность нести обязан каждый. Но не ребёнок. Его вынудили появиться на этот свет, не научили, не дали того, в чём он больше всего нуждался и тот ушёл сам искать эти недостающие кусочки паззла в картине мира. Кажется невероятным, как Осаму научился быть иным, отличаться от тех, на кого дети обычно хотят быть похожими, и пусть быстро закипает, не может порой сдержать себя в руках — не имеет значения, если он пытается быть лучше. А Накахара эти попытки всё же разглядел. — Нет, я не общаюсь не поэтому, — механик затягивается глубоко, выдыхая после через нос медленно и, возможно, капельку раздражённо. Чуя не особо любил эту тему перемывать по сотню раз, только понимание, что так будет лучше ему самому, не отпускает до самой последней мысли. Мало кто знает, что творилось на самом деле после той аварии, как повели себя его родители и чем в итоге всё кончилось, а Накахаре пережить всё внутри себя и за закрытой дверью мастерской казалось намного проще, чем высказать всем о неожиданном завершении карьеры и начале пути забытого одиночки. Арахабаки был другим — это была личность, настоящая, лидерская. Эдакий главный герой комиксов или книг, что горой стоит за друзей и не вставляет палки в колёса другим, чтобы забраться на вершину. Гонщик любил дорогу, любил машины и быструю езду, срывал крики и ликование, возможно, когда-нибудь даже смог бы добиться похвалы от отца за излишнюю упёртость и покорение опасных вершин. Только всё закончилось так, как никто из них не мог предположить. Чуя снова садится ровно и тушит сигарету о влажный ниже песок. Дазай пытался показать другую сторону, которая оказалась недоступна до понимания самого механика. «Он не понимает» — всплывает иногда в голове мелкой рыбёшкой очередная мысль, когда тот так спокойно рассуждает о том, как могло быть, но по какой-то причине не случилось. И бороться с этим им обоим вряд ли будет легко. — Я хочу с ними общаться, хочу вернуть семью, но я им не нужен, — прохладный песок проходит сквозь пальцы, когда ладонь зарывается в глубокую насыпь. Накахара смотрит на это всё, как на какую-то шутку, словно он одновременно понимает и не понимает происходящего. — Хотя я бы тоже впал в отчаяние и отказался от всего, если бы узнал, что кто-то из моих близких убийца. Лучше не иметь ничего, чем пытаться оправдать очевидное. — Значит и они тебе не нужны, раз отказались от тебя. Ничего хорошего из этого не выйдет, я уверен, — отвечает Дазай. Он докуривает и также тушит бычок о песок, почти полностью повернувшись к Накахаре. Порой дул прохладный ветер, который все же вызывал у него слабую дрожь — Осаму кладёт ладонь на чужое плечо, спуская свою куртку с чужого тела, может, Чуя подумал, что она ему понадобилась, но на самом деле Дазай хотел оставить ее на берегу, чтобы не намочить, — не забивай этим голову. Это глупая стигматизация, она не имеет ничего общего с реальностью. Хочется ответить, что Дазай просто не поймёт его, ведь тот отказался от семьи по своей воле, ушёл в другую жизнь, потому что хотел этого — хотел найти своё место, пускай и таким порой противоречивым путём. Никто и не обещал, что будет просто стать кем-то значимым, в принципе быть кем-то, а не безвольно шататься мелкой песчинкой. И сейчас Чуя ощущал себя именно так: он запутался, ведомый слепым желанием попробовать жизнь на вкус, заняться интересным делом и полной грудью вдохнуть хотя бы на один миг, чтобы в конце потерять всё. Семью, былую страсть, интерес к некогда столь желанному занятию, а главное самого себя. А что теперь? Что осталось в итоге? Дазай поднимается на ноги, также за руку поднимая Чую, заставив подняться на ноги возле него. Осаму одним движением прижимает его к себе, вновь оказываясь прямо перед лицом Накахары. Возможно, Осаму слишком был сейчас опьянен счастьем, чтобы говорить на важные темы, поэтому он пытался снова наклониться к рыжему, чтобы коснуться его губ, но Чуя ожидаемо отстраняется от него: то ли от стеснения, то они снова считает это чем-то неправильным, но Дазая это смешит. Гонщик видит это лёгкое смятение в голубых глазах, и оно явно его веселит судя по довольной улыбке. Руки обхватывают талию, тянут ближе, и уже через секунду ощущение непривычного после куртки холода сменяет знакомый жар чужого тела. Кажется, неугомонный собеседник не может оставить его в покое, так как слишком долго, по его меркам, он не касался своей жертвы, заскучал по робким поцелуям и чувству эйфории, ведь Накахара не дурак — знает, как сильно Дазай сходил с ума и бесился от постоянных отказов, искал взглядом столь «преданного» фаната на финишной черте средь толпы, и Накахара, того не планируя, теперь дал ему зелёный свет, но сам оказался к этому не готов. Шатен так близко, буквально в нескольких сантиметрах от его губ, кажется, что даже замурчит сейчас от всего происходящего. Однако Накахара не даёт ему такого шанса и упирается ладонью в районе ключиц, отстраняясь сам и слабо отталкивая любвеобильного знакомого. Тогда на участке Шибусавы Чуя был не в себе, поддался чувствам, захотел попробовать и понять, действительно ли в его теле расцветают огромными бутонами свежие пионы от желания запретного или он болен. Хотя определённо болен, бесповоротно и без шанса на исцеление. — Ты не хочешь, чтобы я целовал тебя? Или ждёшь, пока я снова признаюсь в любви? — Это ничего не значит, — отпирается рыжий, хмуря брови и снова пытаясь сыграть недотрогу больше по привычке, нежели на самом деле. Ему тяжело принять тот факт, что к Осаму его тянет, а целоваться с парнем не такая уж и плохая идея — по-крайней мере, сердце в груди переходит на болезненно-быстрый темп, пытаясь выйти наружу и сдать своего владельца с потрохами, в голове мутнеет от прилива приторно-сладких ощущений, а те самые пионы распускают лепестки. А Дазай только больше смущает, заставляя щёки краснеть от воспоминаний о том, как он обхаживает упёртого механика, говорит странные вещи и дарит подарки. Кажется, сегодня ему не стоило надевать их все сразу — есть шанс нарваться на что-то не шибко хорошее. Дазай снова усмехается и в этот раз наклоняется вперёд, чтобы поднять рыжего на руки. — Стой, что ты делаешь?! Земля неожиданно исчезает из-под ног, сменяясь ощущением полной невесомости и кульбитами в районе живота. Приходится крепче обхватить чужую шею и оплести ногами бёдра, чтобы не ровен час не свалиться. Чуя мог бы отпустить шутку, что Осаму чёртова дылда и падать с него будет охренеть как болезненно, но было совершенно не до смеха, когда в голову закрадывается мысль о том, куда направляется гонщик. — Нет, Осаму, даже не думай! — к горлу мелко начинает подкатывать паника. Этот гад решил его утопить? Рыжий поворачивает голову и видит, как океан становится ближе с каждым шагом, и это ему ой как не нравится. Он предпринимает попытку выбраться из кольца рук, дёргается и отпирается, только любая попытка давится на корню почти сразу — слишком крепко его держат, не позволяя даже банально соскользнуть и встать на песок. И теперь его серьёзно съедает страх. — Дазай, твою мать, я же не умею плавать, отпусти! — Не бойся, я рядом, — Дазай шагает вперёд, чувствуя, как каждую частичку его тела пробирает сполна прохладная ласковая вода тихая и черная сейчас, в ней не видно ничего, но Луна была такая яркая, а машина светила прямо на них, что Дазай видит каждое изменение на лице Накахары, что вцепился в него обеими руками, чтобы не отпустить. Холодная вода пробирает до мурашек по коже, ползёт выше, мочит одежду и неприятно тянет вниз, что механик невольно жмётся сильнее. Он не хочет открывать глаза, но обещает себе, что если выживет, то оторвёт Осаму его наглую довольную голову, а после выкинет в океан — побудет буйком. Из размышлений его вырывает нежное, но настойчивое прикосновение к щеке: Дазай что-то мягко шепчет, направляет и продолжает медленно ступать дальше. Они, окутываемые тёмными водами следуют по серебристой дорожке на поверхности, что посылает им бледнолицый диск с небосвода. Дазай обнимает его крепче руками, однако одну он кладёт на щеку рыжего, заставляя его повернуться к себе и смотреть себе в глаза. — Смотри на меня, Чуя. Позволь себе отпустить все это, все, что тебя гложет и пугает, — брюнет шепчет еле слышно, заходя в воду практически по грудь и дальше, пока она не достаёт почти до его шеи. Он остаётся стоять на ногах в спокойных водах, пока Чуя держится за него и руками, и ногами, — слушай мой голос. Тут только я, ты и Луна — ничего больше, мы одни в холодной воде, Чуя… Не остаётся ничего, как повиноваться и поднять глаза на шатена, молча моля о помиловании. Сердце пропускает удар, как только он осознаёт, с какой глубиной чувств на него смотрят в ответ. Дазай выглядит слишком серьёзным как для того, кто пришёл поиграть в игрушки и заставить рыжего нервничать — золото на дне карих глаз переливается всеми оттенками, шёпот манит и гипнотизирует, и понемногу его обнимают невидимые руки спокойствия. Ему некуда деваться из крепких объятий, ведь здесь, посреди непокорной стихии они действительно одни. Нужно научиться доверять тем, кто рядом, кто хочет помочь и протягивает руку навстречу. Он должен попытаться. Они смотрят друг на друга всего несколько коротких мгновений, но кажется, будто проходит целая вечность прежде, чем Дазай Дазай снова привычно наклоняет голову в бок и внезапно целует Чую в губы — теперь он не может отстраниться и убежать. Бежать некуда, Дазай сжимает его тело очень крепко в объятии и ласково мажет шариком по чужому языку, сразу же пробираясь в рот. В воде холодно, но между ними проходит такое сильное тепло, которое очень согревает, и Дазай продолжает это, мягко поглаживая чужую спину. Это похоже на старую романтическую книгу, которую так любили читать девушки в погоне за чувствами главной героини найти такую же бурную страсть, разбавленную сладким моментом безграничной любви. И Чуя начинает отпускать себя рядом с ним: здесь, далеко от городской суеты и любопытных взглядов ему нечего бояться, ведь Осаму не хочет отпускать и старается вложить в каждое слово и жест всю любовь, показать, что если Накахара доверится ему, то поймёт одну простую истину — одиночество больше не протянет к ним своих когтистых отвратительных лап, а эта попытка измениться окупится вдвойне. Дазай даже не догадывался, что такой смелый и дерзкий механик на деле не умеет плавать, и это забавляет. Осаму держит Чую крепко, но аккуратно, чтобы не дать ему усомниться в том, что Дазай не отпустит его и не заставит барахтаться в воде, он ведь не собирался издеваться над ним. Всего лишь хотел оказаться в холодной воде, которая теперь не пробирает его до мурашек, а лишь приятно охлаждает и даёт слабое чувство холода по всему телу. Одежда мокнет и прилипает к телу, тяжелея, но Дазаю это не мешает продолжать медленно и нежно целовать Чую, сжимая его тело ладонями, порой поднимаясь к волосам, которые были все ещё сухими чуть выше шеи. Накахара держался за него, как за спасательный круг, и Дазай сейчас чувствовал себя лучше, чем когда-либо — эта плотина практически полностью треснула, и Дазай может наконец касаться его, не боясь получить в рожу. Игра стоила свеч, даже если сейчас Чуя все ещё порой не уверен и стесняется — со временем это точно пройдёт. Накахара совершенно точно сошёл с ума. Находясь здесь, ночью, в окружении одной лишь воды и белого песка, он забывается в наплыве ощущений. Их слишком много за один вечер и, кажется, как вообще можно вывезти всё это на трезвую голову? Первый поцеловал другого парня, дал себя увести и окунуть в прохладный океан просто так, чтобы показать, насколько сильно можно полюбить и довериться. В голове никак не укладывается мысль: Дазай устроил всё это серьёзно? Неужели первая встреча сразу поставила точку в их отношении уже в тот момент, как новичок появился на пороге мастерской? А ведь где-то в глубине души механик счёл тёмную лошадку вполне себе неплохим вариантом для местных девушек — они любят таких дерзких и открытых, пылких любовников, нежных льстецов и просто очаровашек. Только тогда никто и не предполагал, что его интересом окажется не менее ядовитый и максимально «натуральный» владелец автомастерской. Как говорится, Дазай видел своих издалека. Дазай отстраняется на секунду, вновь в шутку укусив Накахару за губу. Тот успокоился и позволил обнимать себя, позволил этому вечеру быть таким же ленивым и приятным, ласковым и откровенным. Дазай смотрит в чужое красное лицо и улыбается. — Ты дрожишь, как котёнок, — усмехается Дазай, ласково поглаживая чужую щеку снова, — сильно замёрз? Наверное, это было очевидно, ведь они оба в воде поздним вечером, но Дазаю было плевать на холод, пока он держал рядом с собой Накахару. Он осторожно заправляет его локон волос за ухо, не в состоянии налюбоваться на это прекрасное сокровище. — Нет, в поплавок играю, чтобы рыбу поймать, по мне не видно? — ворчит Чуя больше в шутку, нежели и правда разозлён, хотя кто знает, что ждёт главного плывуна на берегу. Не позволяя себе отпустить то единственное, что держит его на плаву, рыжий кусается в ответ и хмурит брови, всем видом показывая, что ничего он не замёрз да и вообще может сам о себе позаботиться. — Ты отвратителен. Объятия становятся крепче, а в шею Осаму вновь утыкаются носом. Механик совсем ненадолго прикрывает глаза, предпочитая просто раствориться в объятиях. Наверное, ему и правда стоило сделать этот шаг, чтобы понять, каково это — доверить себя в руки другому человеку, а не пытаться вытянуть всё в одиночку. Он хочет научиться жить заново, быть нужным и не стоять в стороне, потому что найти место в этом мире так и не удалось. Конечно, с головой в омут тот пока не собирается, желая оставить всё в тайне и оставить так, как есть сейчас: только между ними двумя, чтобы наедине под чутким присмотром делать новые робкие шаги. Дазай продолжает гладить Чую по голове — Накахара жмётся в ответ и наконец оказывается ближе, сам делает шаги навстречу. Осаму никогда никто не шёл навстречу, обычно ему постоянно приходилось первым идти на уступки, всегда приходилось извиняться и доказывать, что его чувства не ложь, что он действительно настоящий хочет быть здесь, и только Накахара первый замечал его обиду, шёл извиняться, не хотел терять их связь, пускай, и делал это очень своеобразно, показывая очень плохо свои чувства и эмоции, но тем не менее Дазай действительно был необходим ему. Осаму хотелось в это верить, хотелось знать, что он необходим хоть одному существу на этой планете. Он сам не знал почему в душу ему запал этот глупый рыжий механик. Изначально Дазаю было забавно пободаться с ним, он почему-то был абсолютно уверен, что Чуя из тех, с кем можно пофлиртовать, но позже все оказалось гораздо интереснее. Если бы Чуя начал отвечать ему взаимностью сразу — не значит, что Осаму бы перестал общаться с ним, скорее смотрел бы по ситуации. Накахара ведь глубже, чем хочет казаться, и Осаму заметил это сразу. Они ещё немного нежатся в воде и незамысловато переговариваются о всяких мелочах, пока Чуя в конец не покрывается гусиной кожей с ног до головы. На берегу приходится стащить с себя рубашку и постараться выжать — похоже, из их каждой вещи теперь можно собрать новое озеро или хотя бы речку. Белая майка неприятно прилипла к телу, но, в отличие от того же Дазая, Накахара не мог позволить себе стянуть её и выжать на месте, чтобы не тащить в машину тонну воды. Хотя чего это он должен беспокоиться об этом, если ночное купание полностью задумка Осаму? — Надо было захватить плед с качелей или хотя бы полотенца у Шибусавы одолжить, коль ты собирался искупаться, — Чуя стряхивает перчатки и снимает с шеи чокер, который уже начинал натирать из-за попавшей на плотную кожу солёной воды. Им лучше как можно быстрее добраться до тёплого места и просушить одежду, чтобы точно не подхватить простуду. — Отсюда до центра далеко, но мы можем остановиться в мастерской. Не хочу свалиться с соплями следующим утром. А ты теперь занимаешь моё место — тебе в принципе филонить нельзя. Недовольный рыжий напоминал строгого родителя, который ни на минуту не мог отстать от крутящегося по близости чада. Это не так лежит, это не так висит, не так одет, не так делаешь — в общем, с ним проще согласиться, чем искать пути отхода. Не сказать, что тот сильно переживал за состояние Дазая, однако с его стороны было бы как-то неловко отправлять человека в мокрой одежде шелестить своим ходом домой, пусть и на четырёх колёсах. Правильный, чёрт бы его побрал. — Ты собираешься меня поднатаскать для гонок? — улыбается Дазай, а затем следом снимает мокрую футболку. Хотя, в целом, салону не страшна вода — Дазай может позволить себе химчистку, но залипнуть на пару минут на чужое тело было куда более заманчивым предложением, — я был бы признателен за мастер-класс от самого Арахабаки. Мне очень интересно узнать секрет твоего успеха. Дазай улыбается иронично, хотя на самом деле, он бы с удовольствием послушал о чужих подвигах. — Боюсь, тебе это не по карману.