Триада

— Я не хочу за него замуж. Алисента закатывает глаза в подкатывающем раздражении, но сдерживает себя и через силу заставляет губы разъехаться в наиболее мягкой и ободряющей улыбке. Иногда ей кажется, что эти дети были посланы ей в наказание, но она по-своему любит их и напоминает себе об этом сейчас вдвое чаще. Эйгон и Хелейна с самого детства упрашивают ее изменить решение и нарушить традицию. Каждый приводит массу собственных доводов, но с годами все они сводятся к простому и безапеляционному «не хочу». Эйгон груб и холоден. Его волнуют лишь новые служанки и вино в бокале, даже на боевых тренировках с Колем он теперь является редким гостем. Алисента чувствует пропасть между ними, которая с течением времени становится только шире. Ее мальчик вырос и стал слишком самостоятельным. Его нежелание брать ответственность за свои поступки ужасает Алисенту — создаётся впечатление, что Эйгон совсем не понимает, какое место занимает и сколько надежд возложено на него как на первенца. Возможно, однажды ей придётся тащить его на трон силой. Зато у нее есть Эймонд — сын, которым действительно можно гордиться. В эти дни он является её единственной отрадой. Единственным, кто не доставляет никаких проблем. Эймонд относится ко всем с уважением, чётко исполняет любое поручение, проявляет интерес к учебе и пропадает на тренировках, стремясь стать лучшим бойцом во всем королевстве. Алисента любуется им, не акцентируя внимания на призрачной горечи при виде шрама и кожаной повязки, закрывающей пустую глазницу. Даже с такой травмой Эймонд остаётся куда более достойной партией, чем Эйгон. Он носит ее почти с гордостью, заставляя каждого относиться к нему подобающе, хотя чужие жалостливые взгляды по-прежнему его раздражают. — Девушки редко выходят замуж по любви, милая. Обычно это происходит по воле главы семейства. Династические браки, долг, ответственность… — голос Алисенты становится тише, когда ее настигают флэшбеки о том, как Отто в свое время поставил ее перед фактом о грядущей свадьбе с Визерисом. — Наши желания не важны. Отцы обменивают нас как товар ради удачного потомства, денег или более высокого статуса в обществе. — У меня не будет детей с Эйгоном, — Хелейна упрямо встряхивает головой, ощущая истинную уверенность в сказанном, будто кто-то подсунул ей эти слова прямо сейчас как неоспоримый факт. Она расплетает длинные косы перед зеркалом и стоически не вздрагивает, когда мать кладёт ей руки на плечи, обнимая из-за спины. Хелейна ловит ее печальный взгляд в отражении и прячет понимание в собственном. Делает вид, что не знает, почему Алисента использует именно эти слова. Притворяется, что не видела в образах прошлого молодую мать, которой предстояло выйти замуж за Визериса, несмотря на ужасающую разницу в возрасте. Может, в этом ей повезло чуть больше. Эйгон старше ее всего на два года, они выросли вместе и Хелейна знает его со всех возможных сторон. Но не он занимает особое место в ее сердце. Не он является причиной ее радостных улыбок и горящих глаз. — Почему я не могу выйти замуж за Эймонда? Ты знаешь, что он достоен, и мы могли бы… — голос, полный надежды, обрывается на полуслове, когда Алисента встряхивает ее за плечи, рывком разворачивая к себе. Ей жаль лишать Хелейну шанса на счастливую жизнь, но есть порядок вещей, которому они обязаны подчиниться. — Мы уже это обсуждали и я не стану тратить время на то, чтобы делать это снова. Я слушаю ваши причитания годами, но ты знаешь, что они ничего не изменят. Ты выйдешь замуж за Эйгона, это было решено еще при твоем рождении, — мать чеканит каждое слово с особой твердостью, намекая на то, насколько она устала от всей этой ситуации, и Хелейна смиренно кивает, сдаваясь. Она все равно сумеет добиться своего, даже если сделает это в обход всех правил, но сейчас лучше успокоить Алисенту и не доводить ее до точки кипения. Хелейна отлично помнит то, насколько долго щеки могут гореть после материнских пощечин. Она умеет быть хамелеоном и давать людям те реакции, которые они ожидают, даже если они являются ложными. Хелейна давно уяснила, что искренность не всегда является ключевым показателем. Но для нее важна лишь она — поэтому правда звучит в комнате открыто, когда Хелейна говорит о том, что у нее не будет общих детей с Эйгоном. И ей не нужно гадать на картах или звёздах или избегать совместных ночей с будущим мужем, чтобы знать это. Хватает лишь внезапного кадра, смазанного обрывка перед глазами, чтобы увидеть двух очаровательных близнецов возле себя, которые обращаются к Эймонду через заветное «Папа!». И одно это согревает Хелейну изнутри, пробирает настоящей дрожью робкого счастья. Слова матери тут же теряют всякий смысл — некоторые девушки все же имеют право на свою любовь даже при условии династического брака. И она знает, что Эймонд с радостью занял бы место Эйгона в роли ее мужа. Он неоднократно высказывался об этом, пусть никто не воспринимал слова самого младшего всерьёз. Позже этой ночью Хелейна приходит к брату сама. Ей нечасто доводится бывать в покоях Эймонда, но сегодня он намеренно избегает ее весь день после объявления о помолвке, и, несмотря на то, что пятничные вечера и ночи они обычно проводят вместе, Хелейна предчувствует заранее, что в этот раз Эймонд нарушит давнюю традицию. Его обида на весь мир вперемешку с агрессией расходится по всему крылу замка ударной волной. Она идет по коридору и едва дышит, словно пробирается сквозь густую завесу смога. Эймонд не держит охрану возле двери, поэтому попасть внутрь — не самая большая проблема. Но, к ее разочарованию, комната оказывается пустой. В столь поздний час брат может быть только в тренировочном зале. Хелейна размышляет над тем, что это не самый худший способ совладания с эмоциями, и позволяет себе прилечь на чужую кровать, устремив мутный уставший взгляд в витражное стекло напротив. Эймонд предсказуем до дрожи — если что-то идет не так и что-то выбивает его из кристально гладкого ледяного равновесия, то он избавляется от этого напряжения либо держа меч в руке, либо поводья Вхагар. И Эймонд был бы рад подняться сегодня в небо, чтобы кружить над соседними землями и позволять дракону самому выбирать направление, лишь бы только слышать шум ветра и чувствовать резвые потоки воздуха над собой. Может, это избавило бы его от фантазий о том, что случится после официальной свадьбы Эйгона и Хелейны. Он не может не представлять. Ревность туманит рассудок, встает отчаянной пеленой перед глазами, и звери рычат где-то за грудной клеткой, требуя отобрать свое. Хелейна предназначена Эйгону по праву рождения, но Эймонд скорее умрет, чем позволит этому действительно произойти. Раскол в семье не страшит так, как гнев матери, но и это меркнет перед страхом того, что он может потерять Хелейну, так и не обретя ее. Ему трудно вспомнить, в какой момент детская мысль про «Я могу быть для нее более хорошим мужем, чем Эйгон» заменилась на вполне отчетливое «Я хочу ее только для себя, целиком». Слепая привязанность переросла в нечто большее — если бы кто-то попросил Эймонда оценить ситуацию со стороны, он бы смело назвал это влюблённостью, которая временами больше похожа на одержимость. Настолько это яркие и всепоглощающие чувства, которые лишь сильнее подпитываются завистью к Эйгону, которому даже не нужно стараться и делать хоть что-либо. Эйгону вручают сестру буквально на блюдечке, но он воротит нос, и именно это злит Эймонда больше всего на свете. Злит настолько, что весь день пролетает, теряется в этой закипающей агрессии. Мать запрещает ему полёты и отправляет стражу беречь путь к Вхагар — боится, что Эймонд потеряет контроль над собой. Ей не нужно говорить с сыном, чтобы замечать то, с какой трепетной нежностью тот относится к сестре, и с какой ярой настойчивостью снова и снова просит женить ее на себе. Сложить два плюс два совсем не трудно, но Алисента до последнего отгоняет опасное осознание. Ей хочется верить в то, что Эймонд перерастёт юношеские симпатии и не станет преградой для всех ее планов. Поэтому Эймонд тренируется в зале весь вечер, намеренно пропуская ужин. Он буквально кипит от собственного бессилия, и шрам противно зудит, перекликаясь с напряжением, которое и так множится в теле. Запястье немеет, а плечо сводит судорогой от чрезмерных усилий, но Эймонду кажется, что он скорее сгорит в огне собственной ярости на судьбу, чем сумеет действительно успокоиться. «Я должен был родиться первым». Он цедит это сквозь зубы, разнося в пух и прах тренировочные манекены, будто в этом есть доля его личной вины. Но все напряжение внезапно исчезает из него лишь в тот момент, когда он оказывается в спальне, замечая девичий силуэт на постели. И тут же его настигает кромешная усталость вкупе с призрачной радостью. Эймонд двигается почти бесшумно, уже успевший переодеться и принять ванну. Оставляет верный меч у кресла и обходит кровать — осторожная улыбка мгновенно расцветает на губах. Он не смеет тревожить хрупкий сон сестры, поэтому укладывается рядом так, чтобы оставить между ними долю безопасного пространства. Но даже это позволяет ему, тем не менее, протянуть руку к тяжёлым белокурым кудрям и пропустить кончики сквозь, утонуть в них, как в шелке. Когда-то Эймонд умел даже плести Хелейне косы, но сейчас пальцы, огрубевшие под сталью меча, вряд ли сумеют вспомнить нужные движения. Он любуется сестрой, будто вор, которого вот-вот поймают. Каждое мгновение столь бесценно, что Эймонд почти не моргает, не дышит даже. Любовь пронизывает его насквозь. Сковывает по рукам и ногам, делает абсолютно безвольным. Он мог бы совладать с любым в замке, легко стал бы перечить и защищаться, но рядом с Хелейной не спасает даже собственная броня. Любая маска тает под ее пытливыми взглядами, любая твёрдость исчезает из голоса, повинуясь лёгким касаниям или поцелуям. Они никогда не переходят черту, всегда блуждают где-то на грани, делая вид, что сохраняют рамки приличий, но Эймонд знает, что чувства взаимны. Знает, что если он сделает шаг в эту пропасть, то ласковые объятия Хелейны обязательно встретят его в пути. — Ты злишься на него или на меня? — невинный вопрос застает врасплох, и он невольно вздрагивает, замечая, что сестра уже не спит, вместо этого увлеченная тем, что следит за движением его пальцев по кончикам ее волос. — На себя. Эймонду не нужно лгать в присутствии Хелейны. Она чувствует его настолько тонко, что легко минует преграды слов, чтобы перейти прямиком к сути. Есть то, что он не сможет сказать вслух даже самому себе, но она знает и без того, поэтому осторожно двигается поближе, чтобы оказаться с братом буквально нос к носу. Тянет прохладные пальцы к его лицу, плавно огибает острые скулы и контур губ, прежде чем подцепить кончик искусственной кожи. Синий сапфир сияет в отблесках ночи, и Хелейна завороженно рассматривает его так, будто видит впервые, хотя несколько лет назад это было именно ее подарком. — Ты пялишься, — Эймонд, как и всегда, чувствует себя голым без привычной повязки, поэтому использует это как повод сменить тему. Лишь бы поменьше обращать внимания на то, что чужие касания рождают тугой комок где-то внизу живота. — Думаешь, Эйгон не позволит тебе приходить сюда после свадьбы? — Эйгон не заберет мою волю или мои желания. Он ничего не изменит, — Хелейна мягко качает головой, не замечая издевку в голосе брата, и привстает на локте, чтобы сменить ракурс. Тянется еще и касается губами щеки Эймонда короткими слепыми поцелуями, стараясь вложить в свои слова обещание. — Все останется прежним. Наши пятничные вечера, наши совместные полёты и прогулки в саду. Я останусь с тобой, как и обещала. Я люблю тебя, помнишь? Хелейна осекается, запоздало вспоминая, что эти обещания они еще только должны будут сказать друг другу в будущем, но Эймонд слишком сфокусирован на том, как нежность затапливает его нутро горячей патокой, чтобы заметить эту заминку. Невозможно больше бегать от того, что Хелейна столь щедро ему предлагает, он чувствует особое предзнаменование, витающее в воздухе, и читает благосклонное разрешение в глазах сестры, прежде чем накрыть ее губы своими впервые, увлечь в поцелуй, становящийся все более отчаянным и нетерпеливым, потому что ощущение ускользающего времени становится все сильнее. Эймонд забирает то, что принадлежит ему уже давно, и спонтанное счастье кружит в нем, заставляя на время забыть наконец о том, что он всего лишь второй сын, лишённый даже шанса на то, чтобы претендовать на нее. Эйгон, возможно, бился бы за корону, но Эймонду важна лишь сестра и возможность держать ее в своих объятиях, путать пальцы в волосах и горячо сплетаться языками в попытке донести то самое «Я тоже. Я тоже тебя люблю».