Бескрылый дракон

      Тренировочный дворик Красного замка был заполнен звоном рыцарских мечей и девичьим смехом. Старшие сыновья короля стояли на балконе и о чём-то увлечённо спорили, время от времени поглядывая вниз не то на кандидатов в Королевскую гвардию, не то на девиц, что кружились вокруг них стайкой щебечущих ласточек, надеясь заполучить в женихи тех из рыцарей, которые окажутся недостаточно сдержанными для будущих носителей белых плащей.       Среди очаровательных пташек была и Рейна Таргариен. После того, как юная леди случайно споткнулась о камень, засмотревшись на то, как изящно сир Джайлс завершил поединок, она стыдливо оправила юбки и медленно подняла свои большие глаза на балкон, дабы убедиться, что Эймонд не увидел её позора.       Но, к счастью, а скорее к сожалению Рейны, принц совсем не обращал на неё внимание этим утром, как впрочем и во все предыдущие дни с тех пор, как неожиданно сбежал с их урока валирийского, резко захлопнув книгу в зелёной обложке, после очередного неловкого вопроса кузины.       И, пока юная девушка, лишь на минуту оставив мысли об Эймонде, была увлечена рыцарской схваткой, её воздыханный вместе со своим братом, спеша и толкая друг друга, спустились по лестнице в тренировочный двор, и, кажется, намеревались взять в руки мечи, не то для того чтобы подраться между собой, не то с целью посостязаться с другими мужчинами.       В попытках вновь увидеть объект своей влюблённости, Рейна задержала тревожный взгляд на балконе, где теперь, вместо Эймонда, обнаружила Лариса Стронга, который, медленно поглаживая свою трость, в одиночестве наблюдал за царящей вокруг суматохой.       С тех пор как Рейна прибыла в Королевскую Гавань, как то и дело где-нибудь в длинных коридорах Красного замка её настигали внезапные встречи с лордом Харренхолла, отчего кожа девочки покрывалась мурашками. И Рейна не переставала удивляться тому, как этому хромому мужчине всякий раз удавалось подкрадываться к ней столь быстро, незаметно и совсем не вовремя, то и дело заставая её врасплох, когда она намеревалась осуществить очередные попытки достижения своего плана — оказаться в одно время и в одном месте с Эймондом Таргариеном. И когда вместо её желанного принца из-за угла юную девушку поджидал Ларис Стронг, её колени подкашивались от страха, а сердце призывало к бегству бешеным барабанным набатом.       Пусть лорд Харренхолла ни разу не причинил ей вреда, но отчего-то Рейне становилось как-то по-особенному неловко и даже чуточку стыдно в его присутствии. Быть может, её ощущения были связаны с тем, что в первую ночь своего пребывания в Красном замке Рейне приснилось, как Ларис застал её голышом посреди богорощи?       — Ух ты! Что же сейчас будет! — звонким голоском загоготала Джейн Фоллард, — кажется, наш принц собирается уложить сира Мервина Флауэрса на лопатки!       Услышав восторг подруги, Рейна тут же оторвала настороженный взгляд с Лариса Стронга и обернулась.       — Да он же шутит! — одёргивая разгневанного Эймонда за рукав, фыркая и смеясь, завопил Эйгон. — Брат! Эй! Всего лишь глупая шутка! Сир Уиллис даже не обиделся! Ведь так, сир? — спросил он худощавого рыцаря небольшого роста с глубоким и безобразным шрамом над верхней губой, будто когда-то в прошлом рассечённой поперёк до самого носа.       — На идиотов не обижаются, — прошипел в ответ тот. — Должно быть, сир Мервин забыл, что он не в борделе, а в замке. И здесь его юмор будут оценивать не распутные девицы, а вы, мой принц, — кивнул Уиллис нахмурившемуся Эймонду, который, грубо оттолкнув от себя брата, уже встал в боевую позу, выставив перед собой тренировочный меч и направив его на Флауэрса.       — Как ты сказал? — злобно вымолвил Эймонд, — А ну повтори, немедля!       — Это было недостойно, Ваше Высочество, — притупив взгляд в пол, проговорил Мервин Флауэрс, который вряд ли ожидал, что в этом живом переполохе двора, среди гомона, смеха и звона клинков, Эймонд так внимательно за ним наблюдал и прислушивался к тому, что тот позволяет себе говорить. Рыцарь заглянул за плечо Эймонду, ища поддержки в стоящем за его спиной Эйгоне, с которым, как заметила Рейна, у Мервина сложилась неплохие отношения. Рейна не один раз видела их двоих смеющихся или что-нибудь бурно обсуждающих в чертогах замка, пока она, слоняясь вокруг вместе с Джейн, Мейси и близняшками Кресси, пыталась присмотреться повнимательнее к прибывшим ко двору мужчинам или подслушать какую-нибудь новую сплетню.       — Ты сказал, что ни за что не проиграешь калеке, лицо которого столь безобразно, что даже бордельные девки не готовы разделить с ним постель! — медленно и чётко повторил Эймонд услышанное оскорбление, которое, как показалось Рейне, скорее задело самого принца, чем Уиллиса.       — Это была глупая шутка, мой принц! — растерянно вздохнул Флауэрс. — Я лишь хотел, чтобы сир Уиллис наполнился яростью перед нашей с ним схваткой. Я заметил, что в фехтовании он слишком сдержан и совсем не позволяет себе выходить за строгие рамки рыцарского поединка. Решил, что если я спровоцирую его, то увижу куда больше раскрепощённости в его технике, весь потенциал, на который сир способен.       — Тебе следует извиниться не передо мной, а перед сиром Уиллисом Феллом и перед юными леди, чьё целомудрие ты так неосмотрительно испытал своими срамными словами, — приказным тоном повелел Эймонд, медленно опустив свой меч.       И, пока Мервин Флауэрс с показным смирением кланялся перед девушками, расточая перед ними свои самые учтивые покаяния и осыпая их комплиментами, Уиллис Фелл обратился к Эймонду:       — Спасибо за заботу, мой принц, — тихо сказал он. — Но, право! Не стоит вступаться за меня и заставлять моего противника передо мной унижаться! Я не так жалок, чтобы купиться на лживые заискивания и словестные реверансы. Я ненавижу лицемерную любезность и склонен считать, что лесть — это яд, который отравляет уши, прежде чем коснётся разума и заразит его тщеславием. — Фелл мягко положил ладонь на плечо Эймонду, а затем продолжил свою пылкую речь. — Однако есть яд куда ужаснее лести, — обратившись к принцу, сказал он, — тот, что отравляет сердце. Этот яд — чужие насмешки. И порой, они могут жалить не слабее стали. И только тот, кто примет их всерьёз, позволит яду проникнуть глубже. Но, я склонен считать, что настоящий рыцарь не должен стесняться своих недостатков и таить обиду на дураков, а уж тем более позволять своему языку отравлять сердца других. Но, увы, мой соперник распускает свой болтливый язык всякий раз, когда его страх берёт верх над честью. И сейчас сир Мервин боится, потому что точно знает, что меня ему не одолеть. Прошу, мой принц, позвольте нам продолжить поединок на мечах. Языками мы ещё успеем сцепиться после.       — Прошу, — Эймонд отошёл назад. Его брат облегчённо выдохнул, и они оба вместе с остальной публикой принялись внимательно наблюдать за продолжением поединка.       И пока принцы оценивали боевые качества рыцарей, Рейна и её подруги, хихикая и краснея, давали каверзные характеристики манерам и внешности кандидатов в Королевскую гвардию. Так, сира Мервина они шутливо прозвали "Бастардом-Промокашкой", за его происхождение и пристрастие к вину, алые капельки от которого то и дело оказывались на его воротнике и усах. А сиру Уиллису досталась куда более грубая кличка: "Безобразный скользкий змеёныш", оттого, что тот был худой и изворотливый, с глубоким шрамом на верхней губе, сломанным носом и блестящей залысиной на голове. Уиллис Фелл, должно быть, был возраста Эйгона, но казался старше своих лет от поредевших на макушке волос и говорил он мягким шепчущим голосом, почти шипя, совсем, как змея.       — Ставлю на Промокашку! — шепнула на ухо Рейне Джейн. — Сир Промокашка силён и весьма крепок в руках. А ещё он назвал меня обворожительной барышней!       — А я думаю, победит Змеёныш! — возразила подруге Рейна. — Он кажется хлипким, но так изящно крутит мечом и собственным корпусом.       — Он такой низкий и худой, что Промокашка не оставит ему ни единого шанса!       — Эймонд тоже худой, но он с лёгкостью расправится с каждым из рыцарей в этом дворе! Даже с любым из гвардейцев. Как он уже это делал раньше.       — Он же принц, — фыркнула Джейн. — Наверняка, они ему поддавались!       — А вот и нет! — нахмурив брови, возмутилась Рейна. — Мой отец тоже принц, ему незачем поддаваться кузену. Но я видела, как он проиграл Эймонду несколько раз, хотя его мускулы на руках гораздо толще, чем у кузена. Всё дело в технике. В мастерстве, понимаешь? В том, как рыцарь владеет своим телом и мечом! Эймонд прекрасно фехтует! Он знает, как одолеть противника, каким бы огромным и сильным тот не был!       — Эймонд-Эймонд! — дразнясь, в один голос загоготали близняшки Кресси, стоящие позади девочек.       Рейна обернулась на них, нахмурив брови и скрестив на груди свои руки.       — Но это так, — с недовольством фыркнула она. — Быть может, он лучший рыцарь в королевстве!       — Конечно, он самый лучший, — кивнула Эшара Кресси. — Для тебя, — улыбнулась она. — Ведь ты влюблена в него, Рейна.       — Что?! — возразила та. — Вовсе нет!       — Влюблена! — подтвердила слова сестры Вейона. — Ты постоянно о нём говоришь! Эймонд-то, Эймонд-сё! Эймонд похвалил тебя, Эймонд покатал тебя на драконе. Эймонд пригласил тебя выпить с ним чай.       — На ужин он предпочитает есть куропатку, а на десерт лимонной пирог! — добавила Джейн и засмеялась.       — А ещё он любит задумчиво любоваться горным пейзажем, — высокопарным тоном произнесла Эшара, взмахнув ладонью, словно веером. — И рассуждать о дожде.       — Откуда вы... — Рейна удивлённо расширила глаза.       — Да ты только о нём и болтаешь! — бросила Эшара. — Напомни, Рейна. Разве ты не помолвлена?       — Люк ещё слишком юн, — несколько снисходительно вздохнула Рейна. — Помолвка может быть расторгнута, случись что исключительное, — задумчиво произнесла она и мечтательно прикусила губу.       Эшара с прищуром уставилась на подругу.       — Не нравится мне твой взгляд, — шепнула она на ухо Рейне. — Что ты задумала?       — Ничего. Думаете, это я влюблена в него? — напыщенно произнесла Рейна, театрально закатив глаза. — Но всё совсем наоборот! Я ведь рассказывала вам о том, как случайно столкнулась с ним в коридоре, затем в библиотеке, а после и в богороще?       — Раз шесть, — вздохнула Джейн.       — Или семь? — почесав за ухом, хмыкнула Эшара.       — Так вот, — проигнорировав издевательский тон подруг, протяжно произнесла Рейна. — Я думаю, это вовсе не было случайностью. Эймонд следил за мной!       — Или ты за ним, — пробормотала себе под нос Эшара.       Джейн и Вейона рассмеялись.       — Не верите?! — порозовев, топнула ногой Рейна.       — Ты держишь нас за дурёх? — ухмыльнулась Вейона. — Да у тебя же всё на лице написано! Влюблена п-о-у-ш-и! — по буквам произнесла она.       — Смотри, чтобы об этом не прознал твой отец, — наказала Эшара. — Ты ведь сама говорила, как сильно тот ругал тебя за ваши с Эймондом уроки и полёт на драконе! Быть может, принц Деймон уже обо всём догадался.       — Если он узнает о том, что кто-нибудь застал нас с Эймондом за поцелуем и разболтал об этом всему замку, то ему придётся разорвать мою помолвку с Люцерисом и вынудить Эймонда на мне жениться, чтобы защитить мою честь. Я знаю отца. Каким бы строгим он не был, но он бы поступил именно так.       — Так вот, что ты задумала! — ахнула Эшара.       — Вряд ли такое возможно, — пожала плечами Джейн. — Ты ведь не дура, целоваться там, где вас могут заметить?       Эшара одарила Джейн многозначительным взглядом.       — Допустим, твой план сработает, — кивнула она Рейне. — И вы окажетесь вдвоём в богороще, в саду, в оружейной, в библиотеке или где-то ещё. Там случайно окажется болтушка Мейси, Дункан или кто-то другой, кто не умеет держать язык за зубами. Но есть одна маленькая проблема, Рейна...       Вейона и Джейн уставились на Эшару, с любопытством вытаращив глаза.       — Как ты заставишь Эймонда поцеловать тебя?! — высказала очевидный вопрос девушка. — Ты ведь жаловалась, что последние дни принц к тебе равнодушен. Прости, но, что если Эймонд пока не влюблён в тебя? — с осторожностью спросила она.       — Ах! Если бы я только смогла достать то зелье, которым его опоила Лоллис... — мечтательно произнесла в ответ Рейна.       — С ума сошла! Он чуть не погиб тогда! — с ужасом вскрикнула Вейона, прикрыв руками свои губы. — Что если то было не зелье любви, а настоящий яд! Наш отец так и считает.       — Мейстер Герардис говорит, что у любого зелья должна быть инструкция, — уверенно ответила Рейна. — Лоллис ведь не хотела убить Эймонда, так? Она была всего лишь глупой служанкой! Наверняка она всё напутала: не рассчитала количество капель или добавила зелье в вино, когда надо было вылить его в кувшин с водой. Потому принц и уснул. Когда у меня будет то зелье, я узнаю наверняка, как его следует использовать, и тогда я точно ничего не перепутаю. В моих руках зелье любви сработает, ведь я сделаю всё правильно. Вот увидите: Эймонд забудет Миранду Тирелл и женится на мне! — с уверенностью в себе вымолвила Рейна и в её наглых глазах вспыхнули огоньки азарта.       — И где же ты собираешься его достать, позволь спросить? — задала строгий вопрос Вейона.       — Должно быть, у какой-нибудь ведьмы, — рассудив, ответила Рейна. — Ты ведь сама говорила мне, мол, та ведьма, что вылечила Эймонда, она же и продала Лоллис то зелье, которым та опоила его, так? Думаешь, это правда?       — Я не уверена наверняка... — растерянно ответила девушка. — Но ведьма точно знала, как его вылечить. Другие не смогли.       — Другие? — глаза Рейны прищурились в недоверии .       — Говорят, пока принц был в глубоком сне от действия зелья, в замок приходило множество колдунов, — поделилась Джейн. — Королева сама велела их привести в его покои.       — Откуда ты знаешь?       — Мейси разболтала! — хором ответили близняшки Кресси.       — И где же мне найти кого-нибудь из тех колдунов? — с энтузиазмом спросила Рейна.       "Быть может, у кого-то из них найдётся тот самый волшебный флакончик," — подумала она.       — Не знаем, — пожали плечами девочки.       — Ты говорила, что твой брат — стражник, и он видел ту ведьму, что спасла Эймонда. — Рейна с надеждой уставилась на Джейн.       — Он сам рассказал мне, — ответила та.       — И где мне найти её? — настойчиво продолжала свой расспрос Рейна.       — Откуда я знаю! — возмутилась Джейн. — Это ведь тебе надо, вот сама у него и спроси! Завтра Осмунд будет в карауле у Западных ворот.       — Отлично! — фыркнула Рейна. — Я обязательно его навещу, — пообещала она.       — Ты что же это серьёзно? — с опаской спросила Джейн. В её голосе почувствовалось сильное беспокойство. — Лучше бы тебе не пытаться найти ту ведьму, Рейна! Ты разве не помнишь, что она сделала с бедной Лоллис? Тебе не стоит узнавать, где она живёт и идти к ней, требуя у неё продать тебе то ужасное зелье, иначе ты очень дорого за это поплатишься. Ведь магия всегда требует что-то взамен: будь то кровь или новорождённый ребёнок. И если ведьме не понравится твоё подношение, то однажды тебе придётся расплатиться с ней собственной жизнью или жизнью вашего с принцем будущего малыша!       — Интересно, — задумчиво проговорила Вейона, — чем же тогда Эймонду пришлось платить за её магию? Что если та плата и являлась её главной целью, когда она сама продала Лоллис тот яд под видом любовного зелья? — продолжила настаивать на своей собственной версии девушка, что не находила большого успеха у остальных её подруг.       Вейона и Джейн вопросительно посмотрели на Эшару, дабы та, как самая изобретательная из них, предостерегла Рейну от её глупой и навязчивой затеи.       — А что если тебе вовсе не придётся поить принца тем опасным зельем да и вообще целоваться с ним? — не растерявшись, развела руками Эшара. — Порой слухи рождаются из мелочей. Ведь так, Джейн? — подмигнула она подруге. — Помнишь то письмо Аполлин про Эймонда и Миранду?       — На что ты намекаешь? — удивлённо спросила Рейна.       — Хочешь, чтобы мы написали такое письмо о нём и Рейне? — удивилась Джейн.       — Подсунем письмо твоему отцу! — с энтузиазмом добавила Вейона, потрепав Рейну за рукав.       — А ещё отправим такое же письмо Рейнире Таргариен! Чтобы принцесса посчитала тебя распутной и сама разорвала твою помолвку со своим сыном! — восторженно закивала подругам Джейн.       — Глупые! — осадила девочек Эшара. — Никто не поверит в правдивость какого-то письма с дурацкими сплетнями, если у него не будет авторитетного автора. Или ты подпишешься под ним своим именем, Джейн? И отдашь его в руки мейстеру, чтобы он отправил письмо на Драконий Камень принцессе?       — Я?! Нет! Ни за что! — поставив руки в боки, возмущённо замотала головой Джейн. — Это ведь ты предложила! Вот сама и пиши!       — Разве кто-то поверил бы Аполлин, если бы мы заранее не услышали сплетни о том, что произошло в Тамблтоне? — ухмыльнулась Эшара.       — И кто же из вас троих возьмёт на себя такую ответственность, стать той, кто подпишется под письмом? — с отчаянием спросила Рейна.       — Вы совсем меня не поняли! — вздохнула Эшара, закатив глаза. — Нам не придётся писать какое-то письмо или кого-то об этом просить, — закивала она. — Достаточно заставить поверить в нашу легенду о поцелуе влюблённых того, чьим словам поверят твои мачеха и отец.       — Но, кроме короля у них нет друзей в столице! — опешила Рейна.       — И как же они обычно узнают обо всём, что происходит в Королевской Гавани и Красном замке? — уточнила Эшара. — Неужели, от самого короля?       Рейна задумчиво посмотрела на закрытые Западные ворота.       — От кое-кого снаружи... — она вспомнила, что, когда её отец делился сплетнями столицы с семьёй, он часто упоминал некую Бледную Пиявку. Однако Рейна понятие не имела, кем была эта женщина.       — Но как тот, кто не живёт в Красном замке, узнаёт о том, что здесь происходит? — задала вопрос Эшара. — От доносчиков! — не дав подругам поразмышлять над ответом, воскликнула она. — Я знаю одного пажа. Когда наш брат был жив, Норберт ни раз предупреждал нас с Вейоной, чтобы мы были с ним осторожны. Мол, мальчишка Генри обо всём, что видит и слышит, доносит лорду Ларису Стронгу. — Эшара выжидающе посмотрела на свою сестру. И та кивнула в ответ, подтвердив её слова. — Как думаешь, — теперь Эшара обратилась к Рейне, — если мы невзначай, будто не заметив присутствия рядом Генри, будем обсуждать при нём чувства Рейны и Эймонда, их тайные свидания и поцелуи, мальчишка донесёт об этой сплетне лорду Стронгу?       — Но Ларис — друг королевы, — удивлённо констатировала Рейна. — Не моего отца. Он может утаить об этом, если королева так пожелает, даже если он поверит словам этого Генри. — Она вздохнула. — Ах! Если бы вы знали кого-то, кто работает на ту, что называют Бледной Пиявкой, твой план бы сработал. Отец ей верит.       — Плевать на Пиявку! — фыркнула Эшара. — Когда королева узнает о том, что случилось, она сама расскажет обо всём принцу Деймону. А он своей жене. Разве твой отец не поверит словам королевы? Ты ведь не Лоллис, — улыбнулась Эшара. — И не Тирелл. Ты — Таргариен, Рейна. Племянница короля! Как думаешь, брак принца с тобой будет выгоден зелёным? Особенно, если королева решит, что её сын безумно в тебя влюблён?       — А если королева решит, что Рейна его опоила? — бросила Джейн.       — Ну, что же, в таком случае Эйгон прикажет Санфаеру сжечь её! — ответила на вопрос подруги Эшара.       — Смотрите! — визгнула Вейона, взяв под руку побледневшую Рейну, всё ещё ошеломлённую перспективой своего туманного будущего, после слов Эшары. — Сир Змеёныш победил Промокашку!       — Как он это сделал?! — с удивлением и некоторой радостью громко спросила Рейна и сделала несколько шагов ближе к кругу охающих людей, столпившихся вокруг рыцарей.       — Понятие не имею, — вздохнула Джейн, с недодольством вложив в руку Рейны проигранный на ставке медяк. — Мы всё пропустили, пока болтали о твоей безрассудной затее!       Когда юные девушки оказались в кругу возбуждённой толпы, они увидели, как принцы пытались поднять на ноги Мервина, но тот не открывал глаз, словно крепко уснув.       — Сира Промокашку будто змея ужалила, — прошептала Рейна. — Надеюсь, он дышит.       — Сир Уиллис нагнулся и схватил за ногу сира Мервина, когда тот попытался пнуть его под колено, — заметившая изумлённые глаза девочек, равнодушным тоном принялась пересказывать финал поединка Мейси Стокворт, появление который во дворе хоть и не было неожиданностью для юных леди, поскольку та не пропускала ни одного яркого события в замке, однако Рейна совсем не заметила, как пришла девушка. — А затем Уиллис, потянув Мервина за пятку, повалил его на землю, — продолжила делиться подробностями Мейси. — Мервин сбросил с себя рыцаря и попытался ударить того по лицу, но Уиллис ловко увернулся от его кулака и поднял с земли щит, оставленный Мервином. И тогда Мервин завизжал от боли, когда вместо лица Уиллиса, со всей имеющейся у него силой, врезался кулаком в собственный щит. И пока Мервин обнимал свою руку, пытаясь унять боль от удара, сир Уиллис поднялся и подхватил с земли свой брошенный меч. А меч сира Мервина он пнул поближе к нему, чтобы и у того был шанс защититься. Это было весьма благородно, ведь Уиллис мог завершить поединок сию же минуту, а то и раньше, в тот момент, когда ему удалось обезоружить Мервина. Но тогда сир Фелл, вместо того, чтобы подставить меч к горлу Флауэрса, бросил его на землю, а затем он положил рядом и свой щит. Мервину пришлось последовать примеру соперника: и его щит, вместе с предавшим его мечом, оказался у его ног. После чего несколько минут они боролись только своими руками! О! Это было чудно́! — хихикнула Мейси, а затем продолжила всё тем же монотонным голосом: — После того, как Уиллис пнул Мервину его меч, Флауэрс на него накричал, назвав его лживым мелким уродцем. Или сир оказался слишком глуп, чтобы оценить поступок соперника, или Фелл нарушил правила, когда воспользовался брошенным на землю щитом, но Мервин был на него очень зол. Обругавши Уиллиса, он неуклюже поднялся на ноги и случайно, наступив на рукоять своего же меча, поскользнулся и свалился на спину. — Мейси присела на корточки и внимательно присмотрелась к лежащему на руках Эйгона рыцарю. — Кажется, сир Мервин отключился? — задумчиво предположила она.       — Что же, ты была права, Рейна, — пожала плечами Джейн. — В рыцаре не так важен его рост или объем его мускул, но куда важнее то, как он владеет мечом. Однако правильно держать меч — это полдела. Главное случайно вместо противника не побить им себя самого!       — Как ты мог так облажаться! — ворчал Эйгон, шлёпая по щекам Мервина, пытаюсь его пробудить. — Ты ведь так здорово победил Лорента! — вздыхал он. — Ну и зачем ты остановил меня, когда я приказывал им прекратить драться, когда они друг друга обезоружили?! — повернув голову, накричал он на брата. — Не стоило тебе затыкать меня! Это твоя вина, Эймонд!       Младший принц лишь ухмыльнулся, а затем он приказал одному из мальчишек-оруженосцев отправиться за мейстером.       — Наш брат тоже ловко владел мечом, — сухо проговорила Эшара. — Однако от вина это его не спасло. Быть может, сир Промокашка снова был пьян? Ты ведь видела, как тот пошатывался, когда ещё до Змеёныша он сражался с сиром Занудой?       — Так твой брат погиб в поединке, напившись вина? — уточнила Рейна. Она знала, что старшего брата близняшек Кресси недавно не стало, но сочла невежливым так скоро после случившегося расспрашивать их о подробностях.       — Если бы! — вздохнула Эшара.— Чаще чем тренировочный двор Норберт посещал только таверны. Там он и умер.       — Мне жаль, — сочувственно прошептала Рейна, взяв ладонь подруги в свою.        — А мне нет, — сухо ответила Эшара и увела Рейну в сторону, подальше от столпившихся вокруг сражённого рыцаря обитателей замка и случайных захожих.       — Что?! Почему? — удивилась Рейна, вытаращив глаза.       — Норберт был весёлым, шумным и дружелюбным, — тихим голосом поведала Эшара. — У брата было много друзей, приятелей, да и просто знакомых. Но, кроме прочего, он был грубым, глупым, а порой и жестоким. Когда он выпивал, он мог избить кого-нибудь из прислуги, выдумав нелепый для этого повод, а иногда прикладывал руки и к нам с сестрой. Думаю, его друзья такие же. Наверняка, и они обращаются так же со своими сёстрами, — она вздохнула, — а кто и с жёнами.       Чуть привстав на цыпочки, чтобы дотянуться до уха Рейны, Эшара поделилась с ней ещё одним неприятным откровением о своей семье:       — Когда братец сильно напивался, он ни раз по секрету рассказывал нам с Вейоной о том, как он и его друзья развлекаются в городе. И надо сказать, что их развлечения были весьма изуверскими. Однажды я поведала об этом отцу, но тот не был удивлён. И вместо Норберта лорд Кресси обругал меня, за то, что лезу не в своё дело, и строго велел не рассказывать об этом мачехе. Он сказал, что не может запретить Норберту ходить по неприличным заведениям и дружить с богатыми и влиятельными особами. Мол, наша семья не обладает внушительным состоянием, а кто-то из друзей Норберта однажды может стать мне или сестре мужем. Когда братец и его богатые приятели выпивали у нас дома, отец велел нам с Вейоной подрумянивать щёки, надевать красивые платья и, щеголяя в них, разливать им напитки. И порой во время этих кутежей его дружки опускали похабные шуточки и пытались усадить нас с сестрой к себе на колени.       Рейна тяжело вздохнула.       — И кто же были его друзья? — с любопытством спросила она.       — О! Их было полно. И далеко не всех из них отец мог бы назвать достойной для нас с сестрой партией. Но кроме обычных крестьянских парней, мелких рыцарей и младших сыновей, нас часто навещали сир Раймунд Эджертон, сир Алин Маллери, сир Стефон Стокворт, старший брат Мейси и наследник их замка. И, — Эшара сделала паузу, — ...Эйгон Таргариен, — вполголоса произнесла она, прикрыв губы ладонью и покосившись на принцев.       — И что же принц Эйгон вёл себя за вашим столом непристойно? — удивилась Рейна. — Как какой-нибудь крестьянин?!       — Крестьян к ужину вместе с нами отец, разумеется, не допускает, однако принцу Эйгону может и стоит поучиться манерам у достойных из них. Его же поведение за столом я не могу назвать благородным и подобающим для королевской особы.       Обычно принц много шутил и смеялся, делал нам с сестрой комплименты, и, если отца и мачехи не бывало дома, иногда его лестные замечания выходили за рамки приличий. Однажды, когда отец был в долгом отъезде, а Норберт в очередном загуле, Эйгон шлёпнул Вейону ниже спины, когда та наливала ему вино. От неожиданности бедняжка пролила напиток прямо ему на колени. Он захохотал и велел ей за эту оплошность снять с него мокрые штаны.       — И твоя сестра... — Рейна прикрыла ладонью свой раскрытый в ужасе рот.       — Норберт наказал ей повиноваться принцу, — сухо ответила Эшара. — А иначе он грозился сорвать с неё платье.       — И что же Эйгон просидел остаток вечера без штанов? — дрожащим голоском ляпнула Рейна, не найдя, что и сказать. Этот разговор показался ей настолько непристойным, что у неё покраснели уши. Она тревожно обернулась по сторонам, опасаясь, что их могли слышать.       Оставив вопрос подруги без ответа, Эшара продолжила:       — Затем принц пожаловался, что замёрз, и, схватив Вейону за талию, усадил её на свои колени, якобы для того, чтобы та их согрела. И это при том, что принц Эйгон уж давно был женат. А наш дом — не бордель. И сестра моя — не падшая женщина. — Эшара прищурила глаза, вглядываясь в беспечное лицо Эйгона, который, строя гримасы брату, насмехался над лежашим на своих коленях бессознательным Флауэрсом. — У некоторых богачей весьма дурной нрав, — напряжённо добавила девушка.       — Ты ведь не думаешь, что Эймонд такой же, как его брат?! — ахнув, строго спросила подругу Рейна. — Они постоянно ссорятся! Потому что Эймонд, он совсем не такой! — она робко взглянула на кузенов. — Он добрый! Он бы никогда не попытался опорочить девушку! Он ведь защитил Миранду Тирелл, ведь так? — неуверенно спросила она. — А ещё он велел Промокашке раскаяться перед нами за его неуместную брань!       — Быть может, если бы принц Эймонд был за столом вместе с братом, то Эйгон не позволил бы себе такой дикости, но, к сожалению, в нашем зале с Норбертом и Эйгоном тем вечером сидел не Эймонд, а братец Мейси, сир Стефон, которого отец прочил Вейоне в женихи. И тот ничего не сделал, когда Эйгон так грубо её оскорбил. Стефон, Эйгон и Норберт лишь смеялись и продолжали напиваться, когда Вейона убежала в свою комнату вся в слезах. А ведь до того вечера она строила планы на их со Стефоном совместное будущее. Принц Эйгон же тем вечером много шутил о том, как сосватает нас с Вейоной на своих младших братьях. И клялся, что после свадьбы непременно будет нас навещать ночами, дабы убедиться, что мы исправно исполняем свой супружеский долг.       Рейна посмотрела на Эшару с некоторой злостью и удивлением.       — О! Мне нисколько не интересен твой кузен! — оправдалась Эшара, заметив на себе строгий и вопросительный взгляд подруги. — Принц Эймонд никогда у нас не бывал. Кажется, он недолюбливал Норберта. Даже если бы я или Вейона ему приглянулись, он бы никогда не женился на ком-то из нас. Союз с Кресси не выгоден для дома Таргариенов.       Рейна не могла с этим не согласиться и напряжение в её грудной клетке и кулочках медленно угасло.       Всё ещё пребывая в замешательстве и краснея со стыда от услышанного, дочь Порочного принца медленно обернулась, ища глазами Вейону Кресси, но её теперь и след простыл. Как не было рядом и Мейси Стокворт. Рейна надеялась, что они не слышали о том, что рассказала ей Эшара. История была уж слишком щепетильная и до ужаса непристойная, чтобы делиться ею с посторонними. Однако к своему собственному стыду, Рейна была от неё в восторге. Не столько от подробностей о нахальстве и безнаказанности старшего сына короля (а ведь она уже давно не слышала чего-то настолько отвратительного), и не оттого, каким ужасным братом для Вейоны и Эшары был покойный Норберт Кресси, или каким же ничтожным человеком является их отец, допускающий такие ужасные вещи в собственном доме, но душа Рейны ликовала от самого факта, что ей доверили такой интимный секрет. Рейне уже не терпелось встретиться с Бейлой и пересказать эту тайну ей. Она конечно изменит в ней имена новых подруг, дабы сохранить их приватность и ненароком не скомпрометировать, лишив всякого достоинства и будущих женихов, но подробностями того, что именно говорил и делал пьяный принц Эйгон и каким раздетым он был, она не побрезгует. А то и преукрасит свой рассказ новыми деталями, будоражущими воображение.       Эшара быстро одёрнула замечтавшуюся Рейну, обращая её внимание на приближающегося к ним Порочного принца.       Рейна задумчивым взглядом смотрела на своего отца, пока он делал неспешные шаги им навстречу.       — Эймонд точно не способен на нечто столь грязное и порочное. В письме Аполлон ведь была клевета? Не все ведь мужчины такие, как их братья или друзья... — медленно и задумчиво произнесла Рейна, не отрывая глаз от отца. И в ярких красках она представила себе картину того, как Эймонд усадит её, румяную, на свои колени, после того, как она неловко спросит его очередную глупость о драконах, подобную той, которой задавалась в последний их разговор, перед тем, как кузен захлопнул книгу и, не попрощавшись, покинул библиотеку, где проходил их урок.       Проигнорировав дочь, будто Рейны и вовсе не было рядом, Деймон подошёл к Эймонду, положил ладонь ему на плечо и что-то прошептал тому на ухо, на что молодой принц смущённо от него отвернулся. А затем Эймонд, скинув со своего плеча руку дяди, едва заметно оттолкнул его от себя.       Деймон ухмыльнулся, и, присев на корточки, приподнял голову всё ещё лежащего без сознания Мервина за подбородок. А затем, хмыкнув, он одёрнул от рыцаря свои пальцы и задумчивым взглядом проводил Эйгона Таргариена, пока тот не скрылся из виду.       Старший брат Эймонда поспешил покинуть тренировочный двор, сразу после того, как, подняв глаза, заметил подошедшего к ним Деймона. Только завидив дядю, он тут же прекратил строить из себя дурака, освободил свои колени от головы сира Мервина и, бросив на Деймона настороженный взгляд, оставил бедолагу Флауэрса дожидаться мейстера на холодной земле.

***

      — Любопытный приём, — с интересом и даже некоторой гордостью смотря на Фелла, похвалил его Эймонд, когда они оба во время тихого полуденного часа отправились прогуляться в саду. Увидев, как лихо Уиллис сразил Мервина, Эймонду вдруг вспомнился свой собственный бой в Блошиной Яме и то, как он сам сумел побороть Бороса Свирепого, потянув того за ногу. — Где вы научились так драться, сир? — спросил Таргариен.       Присев за маленький столик в милой беседке, обвитой густым плющём, Уиллис поведал Эймонду свою историю.       — Я родился в Штормовых землях, и моё взросление прошло в родовом замке моего дядюшки — Фелвуде. Однако я рос сиротой. Когда мне было семь, мой отец, младший брат лорда Фелла, погиб на охоте. А мать, не разродившись моим братом, вскоре отправилась на тот свет вслед за отцом. И с тех пор меня воспитывал дядя. Хоть лорд Фелл и принял меня, но дядюшка, как и покойный отец, не проявил ко мне нежных чувств. Невзлюбили меня и его жёнушка, и его сыновья. Кузены обижали меня из-за этого, — Уиллис показал пальцем на свою верхнюю губу, с рассекающим её глубоким поперечным шрамом. — Вы конечно не могли не заметить... — рыцарь поперхнулся и кашлянул в кулак, будто нарочно не закончив фразу.       — Я привык оценивать мужчин не по их внешности, а по личности, что за ней скрыта, сир, — уверенно произнёс Эймонд, взглянув на собеседника со всей доброжелательностью. — Однако не скрою, мне было любопытно узнать, как вы получили свой шрам.       Уиллис внимательно осмотрел повязку на глазу принца и опустил взгляд.       — Боюсь, моя история не столь увлекательна, как ваша, мой принц, — вздохнул он. — Увы, я таким родился.       — О, — смущённо закивал головой Эймонд. — Простите, сир, я решил, что... — он замешкался.       — Не стоит! — улыбнулся Фелл, подмигнув. — Хоть я и был рождён с разорванной до носа губой, однако это не мешало моему дядюшке вечно за это меня попрекать. А мои кузены, уподобаясь ему, называли мою покойную матушку ведьмой. Мол, только ведьма могла родить такое чудовище. С возрастом они прекратили свои издёвки, обзавелись детьми, жизненным опытом, а кое-кто и собственными увечьями. Но, несмотря на то, что мы росли под общей крышей, я всегда был для них чужаком, позором семьи. Но невзирая на моё одиночество, я никогда не был робким ребёнком. Хилым — да, болезненным, завистливым, но терпеливым и стойким. В двенадцать я привязался к одному рыцарю, служившему в Фелвуде, я стал его оруженсцем. Он был ко мне добр, научил меня стоять за себя. И у меня наконец начало получаться давать кузенам отпор. Я был на голову ниже младшего из них, но, несмотря на свой рост и телосложение, благодаря моему новому другу и наставнику мне удавалось с удивительной лёгкостью высвобождаться от чужих захватов, уворачиваться от шлепков, а спустя год и в сражении на мечах я не уступал ни моим кузенам, ни другим мальчишкам. А ещё через несколько лет мне не стало равных в этом деле и во всём Фелвуде! Но несмотря на мои успехи, дядюшка не удовлетворил мою просьбу сделать меня командующим стражей. Решил, что его младший сын, мой кузен Сэмми, справится лучше меня. Но тот был куда больше увлечён женщинами да пьянками, чем своим долгом. Ох! Как же я его ненавидел. Но лорда Фелвуда я ненавидел больше, ведь тот знал, что я мечтал об этом лет с четырнадцати и, в отличии от Сэмми, уделял всё своё время подготовке к службе.       Уиллис вдруг замолчал, засмотревшись на подходящего к беседке мальчишку-пажа.        — Я так завидую вам, мой принц, у вас с вашим дядей такие тёплые отношения, — произнёс он, когда паж поставил на стол между Феллом и Эймондом горячий чай с лимоном и мятой и, разлив его по чашам, удалился с пустым подносом. — Я о таком всю мою жизнь мог лишь мечтать.       — О, — засмущался принц, — так было не всегда.       — Да? — удивился Фелл. — Неужели? Никогда бы не подумал. Принц Деймон смотрит на вас с таким очарованием. Хотел бы я, чтобы и мой дядюшка так на меня смотрел.       На эти слова Уиллиса кожа Эймонда отозвалась мелкой рябью.       Сделав пару глотков чая, Таргариен поднял задумчиво-отстранённый взгляд на рыцаря и медленно заговорил:        — Мне было десять лет, когда я впервые увидел Деймона, о приключениях и грехах которого ходило так много легенд здесь в Красном замке. Пока Деймон исследовал далёкие страны, я изучал историю, арифметику и заветы Семерых; и мог лишь грезить о том, что однажды увижу своего знаменитого дядюшку и обязательно расспрошу его о войне на Ступенях и обо всех его странствиях. Но, когда вместе с семьёй я прибыл в Высокий Прилив на похороны жены дяди, то так и не решился подойти и познакомиться с ним поближе. Когда я был ребенком, Деймон казался таким интересным и недоступным, что в тот день моей смелости хватило лишь для того, чтобы подойти к огромнейшему дракону его покойной жены, забраться в седло на его спине и совершить свой первый полёт.       Эймонд отпил свой чай и, поставив чашку на стол, осознал, как бахвально это прозвучало. И ему стало стыдно, ведь его собеседник презирал тщеславие.       Таргариен смущённо произнёс:       — О, просите, я вовсе не желал хвастаться! А лишь хотел завершить мой рассказ тем, что со Вхагар совладать оказалось куда проще, чем с собственной робостью!       Уиллис рассмеялся.       — Что вы! Не извиняйтесь! — улыбнулся он. — Мне будет очень интересно послушать о том, как вам удалось оседлать Вхагар! Расскажите, что вы почувствовали в свой первый полёт? Должно быть, это было поистине потрясающе!       — Мне было страшно лететь, я чуть не свалился тогда, — с улыбкой признался Эймонд. — Отпусти я поводья, и я бы разбился о землю. Я не представлял, что забраться на спину дракона, это ещё не самое важное, главное — суметь удержаться в седле. А седло Вхагар было мне не по размеру, кроме того, я тогда и понятия не имел, что к нему следовало себя привязать. Я боялся, дрожал, как осиновый лист, но не подал и виду. Мои ноги и руки ужасно тряслись, когда я карабкался по верёвочной лестнице на огромную спину Вхагар. Но я решился на этот шаг, потому что был твёрдо намерен стать драконьим наездником. Я осознал, каким же безрассудством всё это было, только когда приземлился! Увы, я не запомнил, каким красивым был пейзаж с той невиданной прежде мне высоты, было ли холодно, когда ветер обдувал мои щёки, пролетели ли мы сквозь тучи и облака, и дотронулся ли я до них своими ресницами и волосами? Все мои мысли были лишь о том, как не упасть! Я тогда думал, что теперь-то, когда я оказался настолько смел и завладел самым огромным драконом на свете, Деймон сам подойдёт ко мне, чтобы обругать за нахальство или похвалить за отвагу. Второе, конечно, было куда желаннее, хотя в тот день я был бы рад довольствоваться и первым. Но, увы, я ошибался.       — Что тогда произошло? — мягко поинтересовался Фелл. — Ваш дядя ничего не сказал? — с грустью в голосе предположил он.       — Когда я приземлился на острове, я почувствовал себя самым счастливым на свете. Я представлял, как гордо войду в замок, и вся родня будет меня поздравлять. Отец наконец заметит меня и накажет отпраздновать это событие, а Эйгон и сыновья Рейниры будут помалкивать, сгорая от зависти, потому что мой дракон куда больше, чем их. И наконец, мой дядя впервые мне улыбнётся и, подмигнув, скажет что-то вроде: "Ну и пройдоха же ты, Эймонд Таргариен! Я уж думал, что Вхагар после смерти моей жены будет ещё долго нам докучать своим скорбным рёвом!" Или он мог сказать что-то вроде: "Ах! Какой же ты невоспитанный мальчуган! Разве септа не обучила тебя этикету? Труп моей жены ещё не успели надкусить рыбы, а Вхагар не выплакала по ней всех своих горячих драконьих слёз, а ты вот так бесцеремонно похитил её у нас из-под носа! Твоим амбициям можно лишь позавидовать, парень!" Но в тот вечер произошло то, что я никак не мог ожидать. Когда, после моего первого полёта, я вошёл в замок, меня ждали вовсе не восторженные и напуганные взгляды родни, а мои племянники с тренировочными мечами в руках. — Эймонд перевёл дыхание, а затем, легонько коснувшись кончиком пальца повязки на глазнице, добавил: — Дети бывают жестоки не меньше, чем взрослые.       — Ах! — прищурив глаза, вздохнул Фелл. — Не буду скрывать, но однажды я уже слышал от кого-то из стражников в Фелвуде, что глаза вас лишил сын Рейниры Таргариен. Это произошло в тот самый день?       — А они любят посудачить за картами, так? — чуть удивлённо кивнул Эймонд.       — Да, точно, мой принц, — махнул рукой Фелл. — Особенно, когда выпьют! Говорят что сплетни — страсть присущая женщинам, но я бы поспорил.       Эймонд ухмыльнулся. Он и не знал, что эта история так далеко распространилась за пределами Королевской Гавани и Дрифтмарка, где всё и случилось, дойдя даже до Штормовых земель, где Эймонд никогда не бывал. Ему стало интересно, что же ещё о нём знают в королевстве, кроме отсутствия у него глаза. Что если теперь, после случившегося в Тамблтоне, в народе его знают не как наездника самого большого дракона на свете, а как коварного распутника! Но, Эймонд всё же слабо надеялся, что отныне люд величает его героем, защитившим несчастную девушку.       — Мне очень жаль, мой принц, что с вами случилось такое несчастье, — спустя паузу, сочувственно произнёс Уиллис. — Но, должен заметить, что, несмотря на своё увечье, вы прекрасно владеете мечом и собственным телом. Вашей техникой можно лишь восхищаться! Я не мог отвести от вас взгляда, когда вы сражались! Это было так красиво и грациозно. По истине завораживающе! — Фелл, широко расширив глаза, с нескрываемым восторгом смотрел на Эймонда, и так откровенно и зачарованно, будто только что признался ему в любви.       — Спасибо, — улыбнулся Эймонд. — Вы тоже сильны в фехтовании и в безоружном бою. Вы были первым, сир Уиллис, кто без колебаний согласился побороться со мной! И, в отличие от многих, я не почувствовал, чтобы вы в тот день мне поддавались. Я признателен вам за это. Вы увидели во мне не калеку и не принца, а соперника, равного вам.       — Я очень ценю в людях ум, упорство, талант, амбиции и азарт рисковать ради поставленной цели. Я заметил в вас эти качества.       Эймонд в смущении отвёл взгляд в сторону.       — О! Простите, что не дал вам закончить историю! — опешил Уиллис. — Я бы хотел услышать, что же всё-таки сказал вам принц Деймон, после того, что случилось в тот вечер?       — Не́чего извиняться, сир, — отмахнулся Эймонд. — История закончена, — твёрдо сказал он. — В тот вечер Деймон, стоя в дверном проёме, лишь молча смотрел на меня, истекающего кровью. Я покинул остров, не обмолвившись с ним и словом.       — Кажется, с тех пор всё изменилось, — с улыбкой подметил Фелл. — Я слышал, что не так давно ваш отец назвал принца Деймона вашим наставником? Он не доверяет гвардейцам после случившегося или... — заметив замешательство принца, Уиллис замолк.       Эймонд с некоторой опаской посмотрел на рыцаря.       — А вы весьма проницательны, сир, не так ли? — подметил он. — Однако думаю, здесь вы ошиблись. Гвардейцы тут совсем не причём, дело не в сомнении в их компетенции, а в доверии короля дяде. Отцу всегда было плевать на меня и моё воспитание. Он им никогда не интересовался. Если бы Деймон не заметил моих успехов, не взял с собой в путешествие и не нахваливал меня перед королём после, быть может, тот, как и прежде, не замечал бы меня вовсе, — откровенно признался Эймонд, неожиданно для самого себя осознав этот печальный факт. — Мой брат вам об этом сказал? О том что отец пожелал сделать меня воспитанником дяди? — с некоторой резкостью спросил он.       — Принц Деймон, — мягко улыбнулся Уиллис.       — Вы говорили с ним? — удивился Эймонд. Его сердце чуть ускорило свой ритм.       — Он выражал... — рыцарь сделал короткую паузу, — ...заинтересованность и озабоченность, — натужно произнёс он. — Ваш дядя любит вас. И, кажется, очень желает, чтобы рядом с вами были только самые лучшие рыцари.       У Эймонда на мгновение перехватило дыхание.       "Любит," — медленно повторил он про себя.       — Вы довольно холодно говорите о вашем отце, — заметил Фелл.       — Он... — Эймонд вздохнул и отвёл взгляд в сторону.       — С отцами бывает сложно. Я вас понимаю, как никто другой, — закивал головой Уиллис. — Должен заметить, что с моего прибытия в столицу, я так и не увидел нашего короля. Он в добром здравии?       — В последнее годы отец отошёл от дел, оставив бразды правления Деснице. Проказа не пощадила ни его тело, ни разум. Он всё реже встаёт с постели, — признался принц, но затем неловко прикрыл ладонью свои несдержанные уста.       — Простите! Я наверное не должен был говорить вам об этом. Это в некотором роде тайна, — прошептал он.       — О! — понимающие вздохнул Уиллис. — Не извиняйтесь, — подхватив интонацию Эймонда он перешёл на шёпот вслед за ним, отчего его голос стал ещё тише обычного. Эймонду пришлось, чуть наклонив голову и опёршись на стол локтями, приблизиться к рыцарю, чтобы расслышать, что тот говорит. — Тайны я хранить умею, — прошептал Фелл, пристально смотря на принца. Произнося это, он вытянул вперёд шею, приблизившись к лицу Эймонда сильнее, чем прежде, и тот слабо почувствовал его мятное дыхание на своей коже. — Уж поверьте... И если я стану гвардейцем, то мне предстоит хранить много тайн, не так ли?       Растерянно прикусив губу, Эймонд отстранился назад и откинулся на спинку сиденья. Их разговор вдруг показался ему слишком интимным от таких загадочных интонаций своего собеседника и, оттого, что его потворное лицо оказалось так близко к собственному лицу Эймонда.       — Простите, я наверное тороплю события, — хмыкнул Фелл громче, чем принц ожидал. — Мне жаль вашего отца, — быстро перевёл тему он. — Должно быть, это весьма сложно осознавать, что грядут времена, когда вам самим предстоит взять на себя обязанности по управлению страной.       — Эйгон старше меня, — на всякий случай уточнил Эймонд.       — Я знаю. И я достаточно узнал вашего брата, чтобы понять, что вы, Ваше Высочество, куда смышлёнее, — с гордостью похвалил Эймонда Уиллис. — Уж простите! — А затем он улыбнулся уголком своих заячьих губ.       Эймонд смущённо отвёл взгляд с его лица в сторону.       — Вам наверняка известно, что мой отец выбрал наследницей свою старшую дочь? — с недоверием задал вопрос принц, стараясь не смотреть на столь притягательные своим безобразием губы собеседника. — Ваш дядя присягнул ей, не так ли? Что вы об этом думаете? — пристально взглянув Феллу в глаза, спросил он.       — Не мне рассуждать о решениях короля, — дал мудрый ответ Уиллис. — Поправьте, если я ошибаюсь, но, как мне известно, Белые Мечи не обременены клятвами их дома?       Оставив вопрос Уиллиса без ответа, Эймонд едва заметно улыбнулся ему и, допив свой чай, поднялся на ноги.       — Прогуляемся до богорощи, сир? — спросил он, проводив пристальным взглядом пажа, что уносил их с Уиллисом пустые чашки на кухню.       Они молча, под наблюдающие взоры прохожих слуг и благородных господ, обошли сад и, как только скрылись в глубине густых зарослей богорощи, Эймонд нарушил возникшую между ними тишину и принялся без всякой робости задавать своему спутнику волнующие его вопросы:       — Давеча, когда я отсутствовал при дворе, сражённый болезнью, вы говорили с моей матерью. И, как мне известно, королева вызывала к себе всех прибывших кандидатов в королевскую гвардию и устраивала вам допросы. После одного из таких разговоров сиру Артуру Пэгу пришлось уехать домой. Поскольку причина этого решения мне неизвестна, то я хотел бы узнать от вас, сир, что королева у вас спрашивала, и, быть может, вы мне ответите, что такое ей удалось выяснить про сира Артура, после чего тот так скоро покинул Королевскую Гавань?       Фелл пожал плечами:       — Ваша мать расспрашивала меня о моей семье, да и только. Мне неизвестно какие беседы она вела с остальными. — Он сделал паузу и, остановившись у яблони, засмотрелся на её алый плод, а после зажал его в свой кулак, не сорвав.— Я знал, что еду в место полное как и возможностей, так и опасностей. И у меня не было никаких иллюзий о том, что в столице я смогу передаваться праздному веселью, поскольку цель моего здесь пребывания — доказать свои мужество и благородство, чтобы вступить в ряды самого знаменитого ордена в королевстве, — отчеканил Фелл и, выпустив из руки яблоко, продолжил свой путь вслед за Эймондом. — Однако, — твёрдо выговорил он, нагнав принца, — некоторые из рыцарей, которых пригласил Десница, отнеслись к своему долгу не столь ответственно, как того требовал кодекс рыцарской чести и здравый смысл.       — Говорите прямо, сир. Я не люблю загадки.       — Как я слышал, сиров Артура, Мервина и Джайлса видели в борделе на Шёлковой улице.       — Ах вот оно что! — развёл руками Эймонд. — Не мой ли брат самолично отвёл их туда?       Уиллис дёрнул бровью.       — Эйгон сетовал, что звал и вас, но вы отказались идти с ними. Как я понял из нашего разговора, вы вовсе не брезгуете выпивать и играть в карты с солдатнёй, однако, когда Эйгон пригласил вас отправиться с ним поразвлечься в городе, вы ему отказали. Почему? — полюбопытствовал принц.       — Я прибыл сюда, чтобы облачиться в белое, оставив прошлую жизнь и искушения плоти позади, — гордо ответил ему Уиллис. — Но, несмотря на мой выбор, ваш брат всё равно решил, что мне непременно нужна девица и, этим же днём устроил мне встречу с одной из них в оружейной. Видимо, принц Эйгон хотел, чтобы я взял её прямо там! Я не думал называть её падшей женщиной или шлюхой, ведь та не желала денег за свои услуги. Её воодушевляющий рассказ о том, как она, дочь конюха, всегда мечтала переспать с Белым Плащом, пусть и будущим, должен был по всей видимости возбудить меня и заставить накинуться на неё с поцелуями, однако я вежливо ей отказал, а когда настоятельно потребовал от неё признания в том, кто заплатил ей за этот спектакль, то девушка не без сопротивления ответила, что это был принц Эйгон. И как выяснилось, до меня, то же предложение от неё поступало и сиру Артуру.       — По всей видимости, он не почувствовал подвоха и переспал с ней? — с разочарованием вздохнул Эймонд. Принц догадался, почему Уиллис не поверил в рассказ девицы. Если бы та и впрямь решила переспать с кем-то из будущих гвардейцев, то выбрала бы кого-нибудь посимпатичнее Уиллиса, к примеру, Артура Пэга: высокого, мускулистого, с длинными блестящими чёрными волосами, красивым аристократичным лицом и приятным басистым голосом. Фелл был из тех, кто осознавал свои недостатки и нисколько их не стеснялся. За это он и понравился Эймонду.       — Нет, мой принц, — ответил Уиллис. — Девушка сказала, что и тот рыцарь её отверг.       — Но зачем Эйгон просил её соблазнить Артура, если тот итак пошёл с ним в бордель? — недоумевал Таргариен.       — Как мне известно, в борделе Артур был единственным, кто решил не пользоваться услугами девиц.       — Тогда зачем он туда пошёл?       — Кто знает, может, хотел провести время с вашим братом? — Фелл дёрнул бровью. — Но, когда Эйгон и остальные напились, Артур поспешил их покинуть.       — Я не понимаю... — озадаченно произнёс принц. — В борделе с девицами вместе с Эйгоном забавлялись сиры Мервин и Джайлз, однако моя мать изгнала не их, а Пэга. Почему?       — На этот вопрос у меня нет ответа, мой принц, — вздохнул Уиллис.       — Значит, произошло что-то ещё, — с задумчивым и несколько печальным видом подытожил Эймонд.       — Я не успел достаточно пообщаться с ним, но Артур показался мне хорошим малым, — спустя паузу добавил Фелл. — Я вижу, вас тронуло решение вашей матери. Вы планировали взять его в гвардию, — догадался он. — Мне жаль, что для Артура всё закончилось так.       — Если бы не идиотское стремление моего брата повязать всех будущих членов ордена круговой порукой, и его безответственность, то ничего бы не произошло! — бросил Эймонд, с презрением. — Пообещайте мне, сир Уиллис, что если моя мать, Десница, Деймон или мой братец будут приглашать вас на приватные встречи или прогулки, то вы непременно сообщите мне о предмете ваших бесед. Я бы не хотел, чтобы королева или кто-то ещё вмешивались в мои дела, ведь Десница возложил ответственность в этом деле на мои плечи, не её и даже не Эйгона. — Эймонд произнёс это с некоторой гордостью.       — Вот оно как, — улыбнулся Фелл. — Я обязательно доложу вам обо всём, что поведуют мне мои собеседники, если таковые будут, Ваше Высочество. Обещаю, что без вашего участия не сделаю здесь и шага! А если вы пожелаете, то буду молчать, как рыба, если кто-то из вашей семьи вдруг попытается со мной заговорить, дабы не взболтнуть лишнего, — хмыкнул он.       — О, не переживайте, я правда не пытаюсь следить за вами или контролировать, — почувствовав иронию в словах собеседника, оправдался Эймонд. — Я лишь хочу быть в курсе всего происходящего и быть уверенным в том, что за моей спиной не плетётся интриг. Я хочу знать, что решение и правда будет за мной, и если королева не доверяет мне и держит за дурака, а имена новых гвардейцев ей давно известны, то я не вижу смысла продолжать играть в эту игру! — Таргариен эмоционально развёл руками. — Быть может, таким и был их с дедом план? — с подозрением уставившись на Фелла, задал вопрос он. Однако ответа от рыцаря он не ждал.       В самом деле, Эймонд не понимал, зачем он произносит волнующие его мысли вслух, да ещё и делится ими с мало знакомым человеком, однако почему-то в этот послеобеденный час, когда дети и девушки этого замка придаются спокойному сну, мужчины тихим беседам и своим утаённым делам, а мейстер Орвиль прикладывает холодный компресс к затылку сира Мервина Флауэрса и заставляет того пить горькие снадобья, откровения так и сыпались из уст принца. Кажется, Эймонд подсознательно желал, чтобы Фелл был на его стороне и однажды стал ему другом. Он будто почувствовал в этом невысоком человеке с тихим голосом и безобразным лицом родную душу.       — Что если Десница и королева хотели, чтобы я думал, что всё контролирую, дабы отвлечь моё внимание от чего-то ещё? — задался вопросом Эймонд. — Чего-то на самом деле важного...       — Вы говорите об этом достаточно серьёзно. Простите, быть может, мне показалось, или у вас за душой действительно есть некоторый опыт, когда кто-то из членов вашей семьи неприятно вас обманул? — с сочувствием в голосе поинтересовался Уиллис.       К горлу Эймонда подступил ком. Он тревожно облизнул свои губы.       — Вам известно, что стало с предыдущими членами Белых Мечей, на место которых вы претендуете, сир? — оставив догадку рыцаря без ответа, задал встречный вопрос Эймонд. — Что Десница и королева вам об этом сказали?       — От вашего деда я слышал лишь то, что сиры Оливер и Роберт покинули свой караул, когда вам грозила серьёзная опасность, — неуверенно произнёс Фелл. Его голос легонько дрогнул. — Если я облачусь в белое, то обещаю вам, мой принц, что не допущу тех же ошибок, которые позволили себе совершить эти рыцари, — уверенно и всерьез добавил он, остановившись на месте.       Сделав ещё несколько шагов в одиночестве Эймонд тоже остановился и тяжело вздохнул.       — Завтра мне предстоит озвучить имена новых гвардейцев, — обернувшись на неподвижного Уиллиса, заговорил принц. — И, прежде чем я объявлю о своём решении Малому совету, я бы хотел пригласить всех кандидатов на ужин сегодня в башню Мейгора.       — Я с удовольствием приму ваше приглашение, мой принц.       — Но, прежде чем мы отправимся в замок и займёмся приготовлениями, не расскажите мне, сир, почему вы хотите вступить в орден? У рыцарей, облачённых в белое, много запретов и обязательств, а ваша натура мне показалась достаточно вольной. Несмотря на вашу дисциплину и самоконтроль, я вижу, что у вас на всё есть своё мнение и вы привыкли подчиняться своим собственным правилам.       — Я так мечтал быть командующим стражей, что, несмотря на отказ моего дяди, не отчаялся и вступил в её ряды, став обычным сержантом. — Заговорив, Уиллис продолжил шаг и Эймонд последовал за ним. — Первые месяцы своей службы я был на побегушках у Сэмми. Я видел, что тот не справляется, и сначала я пытался лезть к нему со своими советами, однако его это только раздражало, он не брал их в счёт, давая мне глупые и смешные приказы. Кузен желал, чтобы я поскорее от него отвязался. И, когда мне надоело пытаться убеждать Сэмми в его непригодности, я наплевал на него, перестав багать за ним и досаждать. Я отдался беззаботной службе, а в свободное время придавался развлечениям, выпивая и играя в карты с другими сержантами. И пока я нёс свой долг с честью и, не задирая головы выше положенного, всё это время я лишь дожидался, когда Сэмми облажается. И это, конечно, произошло. И куда быстрее, чем я ожидал.       И тогда-то, мой дядюшка всё же решил сместить кузена с его места. Он вызвал меня и других рыцарей за свой стол, когда мейстер принёс для него письмо из Красного замка от вашего деда-Десницы. И когда лорд Фелл прочитал его сначала сам, а затем и вслух для всех собравшихся в зале, я решил, что хочу забраться повыше, чем быть командующим стражей его мелкого замка. Я вызвался вперёд, сказав, что для меня будет огромной честью представлять наш дом в таком почётном ордене, как Белые Мечи, ведь это описание как раз про меня: "благородный рыцарь, известный своей храбростью, честью и преданностью, владеющий искусством боя лучше прочих." И, выслушав мои доводы, мой дядя не стал возражать в моей кандидатуре, он понял, что это отличная возможность избавиться от меня, сослав в Королевскую Гавань.       — Честная служба и искусство боя — ваша страсть, — заметил Эймонд, — но разве вы никогда не хотели стать мужем и завести детей?       — Я не привлекаю женщин и не желаю делать никого из них несчастной, — без намёка на жалость к себе, спокойно и уверенно произнёс Фелл, — у меня нет наследства, я не стану владельцем замка, поскольку у моего дяди есть сыновья. Но дети мне нравятся. Я люблю тот шум, что наполняет чертоги, когда они играют и смеются. Но растить детей под одной крышей с их кузенами я бы не желал, как и воспитывать их в какой-нибудь скромном поместье. А уж тем более обрекать их на мой врождённый порок. Куда лучше для меня будет обрести новый дом здесь, в Красном замке, и наблюдать за тем, как растут чужие сыновья. А я бы вносил свою скромную лепту в их воспитание, обучая их фехтованию и тонкому искусству постоять за себя с помощью словестного и безоружного боя. Особенно, когда я так в этом хорош. А ещё, признаться честно, я безумно жаден до славы и всегда уважал тех, кто, наплевав на мнение других, следует зову сердца. Я всегда восхищался вашим предком, мой принц, Эйгоном Завоевателем, он выбрал свою судьбу сам, пойдя на огромный риск, и вышел победителем. И я бы очень хотел быть приближенным к его потомкам. — Дойдя до чардрева, Уиллис остановился. — Вписать своё имя в белую книгу — это привлекает меня куда больше, чем однажды стать командующим стражей Фелвуда, — признался он, смотря в глаза старым богам.       Пока в трапезной твердыни Мейгора слуги застилали скатертью стол, расставляли подсвечники и раскладывали приборы из серебра, а повара перчили мясные блюда и готовили к подаче свежие овощи, деликатесы и нарезные сыры, Эймонд, преисполненный уверенностью и нацеленный на успешное выполнение возложенных на себя обязательств, наконец решился сделать то, на что у него не хватило духу вчера.       Принцу было стыдно за то, что он всё никак не мог собраться с мыслями, чтобы поговорить с сестрой, а ведь это не требовало от него слишком много усилий. После встречи с Эйгоном и того напряжённого разговора, что между ними произошёл, Эймонд намеревался тотчас же навестить Хелейну, чтобы проявить свою обеспокоенность и выразить благодарность, а то и упрёк за то, что вздумала прикрыть его перед Эйгоном, хотя он её об этом совсем не просил.       Но его планы повидаться с ней были разрушены: сначала Деймоном, который отвлёк его своим внезапным появлением в комнате, когда Эймонд уже успел вынуть его изящный подарок из места, где тот мечтал его обнаружить; а после долг перед Десницей велел Эймонду тотчас же после секса покинуть свою опочивальню, оставив там обнажённого и блаженного Деймона, (не без усилия собственной воли и не без страха разоблачения) и отыскать брата, пока тот снова не натворил чего-нибудь дурного и не ввязал кандидатов в белые плащи в какие-нибудь постыдные неприятности.       "Принц Деймон смотрит на вас с таким очарованием..." — отозвался в памяти Эймонда шепчущий голос Уиллиса Фелла, пока принц держал свой путь в покои сестры.       Эймонд задумался, неужели дядя и правда смотрит на него по-особенному, с нежностью, с теплом заботливого наставника? Быть может, Эймонд ошибся, когда стал замечать в этом взгляде лишь страсть, вожделение, хищный инстинкт подчинять...       Но, если его взгляд на Эймонда замечают и другие, то что же видят они?       Уиллис назвал это очарованием. В этом слове не было тех ноток похоти, которыми сам Эймонд привык описывать их отношения с дядей. Это прозвучало даже невинно. Что он имел ввиду, назвав это "очарованием"? Или Деймон так мастерски умеет маскировать свои истинные желания, что другие принимают его хищный, вожделеющий взгляд за естественную внимательность к подопечному, в которой нет ничего, кроме участия (и, безусловно, Эймонд бы предпочёл, чтобы для прочих всё выглядело именно так); или у Уиллиса никогда не было отношений и он не умеет распознавать такие чувства, как похоть и сексуальное напряжение. А может, Эймонд не заметил, как в их отношениях с Деймоном появилось что-то ещё, кроме них? Он мечтал, что однажды так всё и будет, дядя будет видеть в нём не только сексуальный интерес, а ученика, друга и партнёра, с которым он будет желать прожить всю свою жизнь, и ради которого он будет готов свернуть целые горы, нарушить все свои клятвы, отказавшись от титулов, земель и семьи. Но пока всё продолжало крутиться вокруг постели и их тайных свиданий, что непременно заканчивались алыми следами на коже.       Эймонд пытался вспомнить, когда взгляд Деймона из дружеского стал совсем другим. Случилось ли это ещё до той пещеры? Что если это случилось в тот момент, когда Эймонд, сбросив с себя всю одежду, нырнул в Божье Око, или когда дядя делал ему после массаж... А что если Эймонд не замечал этого, а Деймон возжелал его ещё до их полёта в Речные земли? И дружбы между ними не было вовсе, а участие дядюшки и его комплименты имели лишь одну цель. Но, когда же именно это случилось, задумывался Эймонд, что стало той самой искрой, после которой Деймон решил с ним переспать? Быть может, это случилось ещё в тот момент, когда Эймонд поскользнулся на мокром полу, а Деймон поймал его, не дав упасть?       Эймонду становилось дурно от этих мыслей, однако он не редко задавался этим вопросом, имея цель не только раскусить Деймона, но и пытаясь понять, когда же он сам позволил себе думать о своём дяде, как о любовнике. И кто из них первый перешёл черту, после которой дружбы между ними быть уже не могло: Эймонд, когда возбудился во время массажа, что дядя делал ему на пляже, или это был Деймон, когда он принялся страстно целовать губы Эймонда в тёмной сырой пещере во время их секса с Алис? Или само согласие на этот секс уже являлось приглашением к тому поцелую? Имел ли право Эймонд в ту ночь ему отказать? Что бы сказала Алис, если бы Эймонд вместо принятия, полез с Деймоном в драку? Она бы рассмеялась, назвав его скучным, недотрогой, незрелым мальчишкой или заурядным любовником? Сделал ли он это, чтобы она не посчитала его таковым или это был его осознанный выбор, а он и без того желал Деймона и его поцелуев?       "Ещё как желал..." — вспоминал Эймонд ту ночь.       Но то была лишь фантазия, рассуждал он, подогретая страстными прикосновениями к нему Деймона, проникновенным сексом с Алис и вином в эймондовой драконьей крови. Но что если бы того поцелуя и не случилось вовсе, оставался ли тогда шанс, что в белой башне Деймона следующей ночью у них бы произошёл первый секс? Мог ли Эймонд вообразить себе до их полёта, что, пока они будут где-то далеко от дома, наедине, это может случиться? Он покидал замок с недавно обретённым другом, а вернулся с любовником. С тайной, что будоражила, терзала, не давала ни покоя, ни сна.       "Ваш дядя любит вас..." — Эймонд вновь услышал голос Уиллиса в своей голове. Принцу бы очень хотелось, чтобы эти слова рыцаря когда-нибудь оказались правдой. Но сейчас они отзывались в нём лишь тихим эхом боли старого шрама, которую он уже давно не ощущал.       И если их обречённый роман закончится быстрее, чем Эймонд того бы желал, то он точно оставит в его сердце новый неизгладимый шрам. И тогда не только коже его гореть, но и душе.       Эймонд боялся, что Деймон над ним потешается, что чувства его несерьёзны. Что дядя бросит его, как только наиграется с ним и Эймонд ему надоест. Что вместе с сексом закончатся и их дружба, и их тренировки, и тёплое их общение. И новым совместным путешествиям на драконах тогда ни за что не бывать. Что слова и обещания дяди — лишь сладкая ложь, а во взгляде его нет ничего, кроме приземлённого желания снова с ним переспать.       А если и так? Вина ли это Деймона? Ведь они оба — заложники плоти. Надеяться на большее — слепая наивность. Любовь... Какое красивое всё-таки слово! На деле лишь сказка для простака. Лживая выдумка для глупых песен и унылых страниц девичьих романов. В жизни Эймонд ни разу не видел, чтобы люди относились к друг другу с таким же трепетом, как описывается во всех этих историях о несчастной любви. Однако слово "дружба" Эймонду нравилось не меньше, чем слово "любовь", он в него даже верил. Как жаль, что в прочитанных им сюжетах, этому было посвящено так мало страниц.       В последние дни Эймонд предпочёл им умные книжки, то были трактаты великих мыслителей: мейстеров, септонов, мудрецов из Эссоса, рассуждающих о чувствах, соитиях и отношениях, из которых он подчеркнул не мало занятных идей. Однако, с разочарованием захлопнув девятую по счёту писанину, принц сделал вывод, что все эти хвалёные умы, чьи головы уже были покрыты сединой, когда их дрожащие руки писали эти мудрые мысли, а беззубые рты давно иссохли для поцелуев, ничего не смыслят в чувствах между мужчинами, да ещё и теми, в чьих жилах течёт кровь дракона! В тех книгах, что Эймонд недавно прочёл, описывались рассуждения о чувствах лишь обычных, заурядных людей, истоками которых не повеливают зов потусторонних сил и инстинкты древних магических существ с блестящей чешуёй, огненным дыханием и кожаными крыльями. Так, Эймонд решил, что чувства и отношения между ним и Деймоном нельзя так просто истолковать философским познанием или уложить их описание на каком-нибудь желтеющем свёртке. И их уж точно невозможно было бы назвать таким простым и одновременно удивительным словом "любовь", которого мейстеры с осторожностью избегают, а септоны дозволяют обращаться им лишь к супругу или богам.       Но к удивлению Эймонда, куда ближе, чем мысли учёных, он нашёл измышления эссоских жрецов, в чьих текстах порой отсутствовала всякая логика, но они были полны мистики и символизма.       Его любимым стал трактат "О пламени страсти", приписываемый жрецу Раакоро из Волантиса. Эту небольшую потрёпанную временем книгу Эймонд нашёл в потаённой секции библиотеки, где хранятся не самые однозначные труды, которые Цитадель когда-то объявила ложными или опасными, а септоны велели сжечь, как "искушение для ума". Но, к счастью, в Красном замке сжигать книги всё ещё не было принято, несмотря на отношения к подобным богохульным изречениям королевы. Но, узнай мать Эймонда, что он прикасался к такому опасному чтиву, написанному красным жрецом, отвергающим Семерых, да ещё и посмел прятать его у себя под подушкой, она бы велела сжечь его кровать вместе с книгой.       "Страсть — это дыхание самого Бога Огня, — писал Раакоро, — и тот, кто отвергает её, отвергает свет.       Страсть не знает различий, ибо огонь не спрашивает, кого он пожирает.       Влечение — священный зов крови, через который огонь ищет себе сосуд.       А перед огнём все сосуды одинаковы — хрупки, смертны и жаждут тепла.       Любовь — пламя, узнавшее себя в другом пламени.       А ненависть — лишь пепел сгоревшей любви.       Не бойся сгореть — бойся прожить холодным.       Ибо всё, что не горит, служит Тьме."       Эймонд не представлял, каким был этот Раакоро, и кто был его возлюбленным, но принц был точно уверен, что тот был мужчиной. О любви к женщине пишут иначе. Принц вообразил, что этого человека сожгли в собственном храме недобрые люди за то, что тот слишком убедительно описал истину и позволил себе возлюбить человека своего пола. А его последнюю рукопись, которую принц с таким трепетом перечитывал, любовник жреца сам отвёз в Вестерос и, умирая от голодной старости в Блошином Конце, оторвав от сердца, продал за булку хлеба какому-то из королей, что, напившись вина, праздно блуждал по городу в покрытом капюшоном лице.       Но даже страсть или влечение, которые, по мнению жреца, являются истоками любви, не описали бы всех тех эмоций и чувств, которые настигают Эймонда во время их чувственных и опасных сношений с дядей. Это нечто другое. Совсем другое. Настолько же возвышенное, насколько и порочное.       И если Деймон хочет от него лишь секса, разве Эймонд в праве винить его? Ведь это и впрямь необыкновенное чувство, когда их тела сливаются воедино: божественное, пламенное, парящее. Сложно на него не подсесть.       Должно быть, для дяди это и впрямь сродни зависимости от тех кислых растений, что жуют простолюдины, отчего их губы становятся чернеюще-красными.       Деймон сам ни раз признавался, как сильно он становится одержим во время процесса, что порой не может контролировать свои силы, когда уже следует остановиться. Эймонд старался понять его, не обижаться и не винить. Он и сам терял обладание собственным телом и разумом, когда во время их секса не мог вымолвить "хватит". Ему бывало больно, но отчего-то так сильно хотелось гореть до конца.       Раньше он и помыслить не мог, что с такой лёгкостью потеряет голову от чувств к другому человеку и вместо тренировок с мечом, будет желать поскорее сбросить с себя защитную броню и одежду и оказаться обнажённым в постели вместе с ним. Эймонд считал, что таким безрассудствам подвержен лишь его брат. Но теперь не только Эйгон коротал свои дни и ночи в борделях, но и сам Эймонд, даже оставаясь один в своей постели, слишком сильно ощущал потребность в любовной близости и чужом теле. Ведь, когда его голову не занимали пугающие мысли о том, что с ним однажды случилось, то всё своё время он думал только о Деймоне, о чувствах к нему, об их диком сексе, о свежем шраме на спине с подписью "мой", о том, каким маниакальным был Эймонд в ту ночь в своих попытках почувствовать боль и стремлении сделать так, чтобы Деймон снова потерял свой человечий контроль, а сердцем и разумом дяди завладел драконий инстинкт. И, без сомнения, юный ум Эймонда был всё ещё пленён образом того, какой чёрной от крови стала дядина синяя простынь, после их жарких прелюдий и секса. И, когда принц мысленно возвращался к моменту её первого созерцания, в его рёбра железными прутьями впивалась странная тревога, до боли сжимая грудь и заставляя его сердце биться болезненно быстро.       И даже, когда дядя поведал ему, как отнёс свою шёлковую простынь Караксесу, и тот сжёг её дотла в чёрный пепел, Эймонда не отпускал накатывающий панический страх. Было ли это связано с тем, что Эймонд опасался раскрытия их отношений, где обрамлённая его кровью деймонова простынь была бы главной уликой их романа, подобная той, что некоторые используют в качестве доказательства консумации брака. И, поскольку союз между ними был невозможен, то эта простынь стала бы свидетельством лишь их преступления и вечным позорным клеймом. Впрочем, одно такое клеймо Эймонд уже носил на своём теле, ни капли не чувствуя по этому поводу стыда или страха. Тогда почему же дядина простынь и следы собственной крови на ней так сильно его впечатлили?       Быть может, Эймонд боялся скрытых за этой метафорой собственных тайных желаний, заточенных в клетке его сознания демонов его тёмной души. А кровь на простыне — отголосок забытого воспоминания, пугающий след их страшного деяния, о котором память Эймонда предпочла молчать, но его душа — нет.       Но, чтобы не значила для Эймонда та сожжённая простынь, постель дяди больше не являлась единственным местом их жарких сношений. Теперь к ним добавилась и собственная комната принца, первый секс в которой, к великому счастью Эймонда, прошёл тихо и без свидетельств. Наверное адреналин в их с дядей жилах позволил им так скоро возбудиться и завершить соитие невероятно быстро.       Всё началось и закончилось так внезапно, что Эймонд не успел и опомниться, когда его задница наполнилась дядиным семенем, и едва оно горячим ручейком медленно начало стекать по бедру, как он подскочил с кровати и принялся сталкивать с неё Деймона, дабы гвардейцы не успели обнаружить их вдвоём, войдя в его комнату сквозь незапераемую теперь дверь.       Всё это было так невероятно рискованно и опасно, а после секса Деймон всё никак не соглашался вставать с кровати и уходить, что у Эймонда и впрямь возникали сомнения: а не желает ли дядя, чтобы их тайный роман был раскрыт?       Деймон же объяснял своё спокойствие зрелостью, отсутствием страха, предсказуемостью поведения стражи, действия и расписание визитов которой в покои племянника он всерьёз изучил, как и смену их караулов. И не предавал большого значения вероятности раскрытия их отношений, последствия которого, как считал Деймон, его любовник в своём воображении сильно преувеличивал.       И потому, развалившись без штанов и совести в чужой постели, Деймон не спешил так скоро её покидать, обвиняя самого Эймонда в излишней тревоге неопытного юнца.       Вспоминая тот день, когда они впервые друг друга увидели, Эймонд рассуждал, что тогда не мог и помыслить, что однажды он не только сможет заговорить с дядей, расспросив его о войне, и полетать вместе с ним на драконах, но они будут вместе делить постель.       Подозревал ли Деймон в тот день, что однажды такое случится? Конечно нет... Эймонд был мальчишкой. Не видит ли Деймон в нём того же мальчишку теперь? Не ведёт ли Эймонд себя с ним по-прежнему, как робкий и неумелый ребёнок? Видит ли сам Эймонд в своём любовнике равного себе партнёра, а не "знаменитого дядюшку Деймона", с которым всегда мечтал познакомиться, на которого в глубине души он хотел быть похож? Что если Эйгон был прав? Быть может, Деймон вовсе не друг ему и не равный партнёр, он всё ещё его кумир, каким являлся для Эймонда в его детстве?       Войдя в покои сестры, Эймонд застал Хелейну вместе с младшим из её сыновей. Она, будто не заметив, как он вошёл в комнату, стояла лицом к окну, тревожно покачивая ребёнка на дрожащих руках.