Бескрылый дракон

      — Что ты задумал? — с неподдельным любопытством спросил Деймон любовника, подкараулив его поздним вечером в оружейной, куда тот явился потайными путями вскоре после пира в честь назначения Лорента и Фелла в Королевскую гвардию.       Удивлённый появлению здесь дяди, Эймонд чуть вздрогнул и, обернувшись, тут же направил на своего преследователя незаточенный меч, который незадолго до этого он снял с оружейной стойки.       — Хочу немного размяться, прежде чем лягу спать, — невозмутимо ответил юноша. — А ты то сам что здесь забыл? — опустив оружие, с упрёком задал он вопрос Деймону, так незаметно подкравшегося к нему из-за спины тихой тенью.       — Я спросил тебя совсем не о том, почему ты, вместо того, чтобы отправиться в свою постель, оказался здесь, да ещё и совсем один, наплевав на своё обещание не пользоваться тоннелями Мейгора без моего сопровождения.       Показавшись из-за своего укрытия полностью, Деймон мягко обнял племянника за плечи, аккуратно выхватил из его руки меч и, положив его обратно на стойку, грубо повернул Эймонда к себе спиной.       — Я и сам непрочь поразмяться с тобой перед сном, — томно прошептал он. И, зажав подбородок любовника твёрдыми пальцами, чуть повернул его лицо на себя, а затем нежно обхватил губами мочку его уха и игриво обсосал её. — Я спрашивал тебя о том, что ты задумал? — сделав акцент на последнем слове, шепотом произнёс он, опаляя своим пьяным дыханием мальчишескую шею.       — Тогда я не понимаю о чём ты, Деймон, — Эймонд горячо выдохнул, почувствовав, как начинает возбуждаться от решительных действий любовника. И, чтобы не пропасть в омуте его страстных ласк насовсем, обнаружив себя обнажённым и выебаным на рассвете, он отстранился от дяди и сделал пару шагов вперёд, к оружейной стойке.       — Я о вашей перебранке с Эйгоном, — ответил Деймон. — Что ты сказал ему, отчего твой брат уставился на тебя с такой яростью? Только не говори, что ты снова запрещал ему пить! Мне показалось, или ты ему угрожал? Рейна поведала мне, как ты сказал, что отнимешь его игрушки! — он хихикнул.       Эймонд взял тренировочный меч за рукоять и, стащив его с крепления, обернулся на дядю.       — Это наше с ним дело, — недовольно пробурчал он, вращая оружием, а затем принц направил его на любовника.       Деймон лениво отвёл от себя меч племянника, толкнув его ладонью по плоскости клинка.       — Так о чём вы там болтали, когда меня не было? — ещё раз настойчиво спросил он.       — А о чём вы болтали с Кристоном во дворе, пока я говорил за столом с моим братом? — задал встречный вопрос младший Таргариен, уткнув оружие остриём в пол.       — О том, как следует воспитывать юных принцев! — выпалил Деймон, удивившись такой осведомленности племянника о своих встречах и перемещениях по замку. Неужели Эймонд нанял кого-то шпионить за ним, опешил он. Или это поганый Коль проболтался? О чём же ещё гвардеец мог ему рассказать?       — Я слышал, что ты просил его более не вмешиваться в моё воспитание, уверяя, что полностью займёшься им сам.       "Что ж, поганец всё-таки пожаловался Эймонду? Кажется, гвардеец и впрямь не поверил, что Деймон способен исполнить то, чем угрожал ему."       — Что твой верный пёсик сказал тебе? — с недовольством вопросил Деймон.       — Он лишь выразил озабоченность, предостерегая, что мне не следует доверять тебе, дядя. Что ты заявился сюда и взялся за меня не с проста. Что ты пытаешься втереться ко мне в доверие, чтобы затем манипулировать мной. Он думает, что это ваш с Рейнирой коварный план. — Эймонд поднял меч и занёс его над головой, затем, отвернувшись от дяди, он сделал несколько пробных атак, прокладывая сталью путь вперёд. — Кристон считает, что ты ещё не сделал ничего полезного, чтобы позволить себе взять на себя те обязанности, о которых настаиваешь, — произнёс юный принц, завершив красивую связку из защит и плавных ударов.       Эймонд стремительно и грациозно передвигался по оружейной. Одну боевую позицию сменяли другие. Его шаги были лёгкими, удары точными и изящными, а защиты отточенными до совершенства. Его корпус вращался плавно и уверенно. Его шея поворачивалась резво, следуя за траекторией атак немого противника, на воображаемых манёврах которого был сосредоточен взгляд его единственного глаза.       Меч описывал в воздухе выверенные дуги, подчиняясь каждому движению запястья, а факельный свет скользил по клинку и отражался в сапфире множеством ярких вспышек. Драгоценность в глазнице Эймонда красиво переливалась словно бликами Черноводная на закатном солнце.       Свет играл и в его блестящих волосах, что серебристыми перьями разлетались при каждом развороте, а затем бушующим водопадом ниспадали на стройную спину и сильные плечи.       И в этой сосредоточенной, холодной красоте было что-то потустороннее. Деймону казалось, что его племянник вёл безмолвный поединок с настоящим, но невидимым чужому взору противником.       Деймон не мог отвести от любовника заворожённого взгляда. Соло Сапфирового принца надолго останется в его памяти и наполнит его грёзы сладким и чарующим воспоминанием.       Порочный принц был так впечатлён этим мистическим танцем, что не смог разобрать и половины сказанных Эймондом слов.        — ...А ещё, он говорит, что ты не вправе вмешиваться в моё воспитание, даже если мой отец так хотел. Он утверждает, что воспитание принцев всегда было делом Белых Мечей, а ты не носишь белое, дядя, — проговорился юный Таргариен, шаг за шагом отстраняясь от Деймона, в темноту оружейной.       — И что же ты ответил ему на такой наглый выпад? — с недовольством спросил Деймон, недвинувшись с места. Он продолжал заворожённо наблюдать за грациозными движениями любовника, не отводя от него своих прищуренных глаз, пока тот совсем не пропал в черноте.       "Что я и сам смогу манипулировать тобой, если потребуется!" — хотел было съязвить Эймонд.       — Что он ошибается! — громко произнёс он вслух, и меч Эймонда показался из тени, ослепив Деймона пойманным бликом от отражённого пламени факела.       Старший Таргариен сделал несколько поспешных шагов назад, когда Эймонд принялся наступать в его сторону.       — Что я уже не ребёнок и воспитание мне не требуется, ни его, ни чьё-либо ещё! — продолжая репетировать атаки, восклицал юный принц. — Что мы с тобой больше, чем родственники, дядя!       Сбоку от Деймона, на расстоянии кулака, просвистел меч. Он почувствовал как его щёку легонько обдуло ветром. И взметнувшиеся пряди волос защекотали его лицо.       — Что ты не просто наставник мне, а с недавних пор мы теперь ещё и друзья!       — Что ж... — Деймон попятился назад. — Да, — закивал он. — Очень близкие друзья... — И ещё через мгновение старший Таргариен обнаружил себя убегающего задним ходом от направленных в свою сторону быстрых атак.       — А он случайно не спрашивал тебя, как именно мы подружились? — резво уклоняясь от назойливого меча любовника, выпалил он.       — Нет, но если бы и спросил, то я бы ответил, что у нас с тобой есть общие увлечения!       — Например? — спотыкаясь, уточнил Деймон. А затем он закашлялся, глотнув частички поднятой в воздух пыли.       — Полёты на драконах! — выпалил Эймонд.       — Ах, да! А я и забыл... — продрав горло, буркнул старший Таргариен.       — Ещё бы! Каждую неделю ты улетаешь один! Хотя обещал, что мы будем летать вместе! — Эймонд загнал дядю в угол — и основание клинка легло Деймону прямо на горло.       — И снова возвращаюсь к тебе... — прохрипел Порочный принц, почувствовав холод стали на коже. Единственный глаз племянника светился яростью и надеждой.       "Когда же эта сука уже разродится?" — подумал Эймонд, медленно опуская меч.       — Как скоро у меня появится новый племянник? — спросил он дядю и сделал несколько медленных глубоких вдохов, пытаясь успокоить свой пульс и восстановить дыхание.       — Думаю, что ждать ещё несколько лун. Может пять, а то и все шесть.       — Да это же целая вечность! — Эймонд тяжело вздохнул, закатив единственный глаз.— Не слишком ли часто ты летаешь к ней, дядя, когда срок твоей жены ещё не подошёл? Твой ребёнок едва ли отрастил руки во чреве! Он ещё даже не появился на свет, а ты так часто желаешь видеться с ним! Что будет, когда он появится? Ты останешься там насовсем?       — До этого ещё нужно дожить, — ухмыльнулся Деймон. — Я что-нибудь придумаю, обещаю. Я ведь предлагал тебе отправиться жить со мной на Драконий Камень. И всё ещё не отказываюсь от своих слов.       — Ты знаешь мой ответ!       — Как пожелаешь.       На минуту они замолчали. Затем Деймон, мягко взяв Эймонда за руку, заговорил:       — Так что за игрушку ты грозился отнять у Эйгона? Моя дочь ведь всё правильно расслышала? — он прижал Эймонда ближе к себе и мягко смахнул с его лица прядку волос.       — Да. Слух не подвёл её, — произнёс в ответ тот. — Не зря ты наказал Рейне шпионить за мной, пока тебя не будет рядом. Я именно так и сказал, что отниму его любимую игрушку, если Эйгон посмеет обижать свою жену или вмешиваться в мои дела.       — Вот оно как, — с лёгкой иронией в голосе протянул Деймон, а затем, приобняв возбуждённого боем племянника, медленно, но твёрдо провёл по его спине кончиками пальцев, остановив их у его ягодиц. Это заставило Эймонда легонько вздрогнуть. — О какой такой игрушке ты говоришь, милый? Сомневаюсь, что Эйгон всё ещё играет в солдатики. Какие у вас с братом секреты? — причмокнув, спросил он.       — Мы с Эйгоном и правда давно не играем в солдатики, дядя, — всё ещё не отдышавшись после тренировки, быстро проговорил юный принц. — Братец мой предпочитает совсем другие игрушки.       — Как и ты, — усмехнулся Деймон и, шлёпнув Эймонд по заднице, впился пальцами меж его ягодиц.       — Речь вовсе не о невинных сексуальных утехах, Деймон! — возмущённо произнёс Эймонд, высвобождая себя от чужих назойливых рук. — Как ты мог заметить, Эйгон и правда любит развлекаться со шлюхами, но дело вовсе не в них. Его визиты в бордели можно считать безобидными, в отличие от других его похождений.       Деймон прищурился:       — Это каких же?       — Эйгон любит смотреть на то, как простолюдины бьют друг другу лица, выцарапывают глаза и откусывают уши. Ты только представь, Эйгон платит за такое зрелище деньги! — пожаловался Эймонд, с неуверенностью, но крохотной надеждой взглянув дяде в глаза.       Но в глазах Деймона он не нашёл ни шока, ни удивления. Тот лишь как-то странно ухмыльнулся ему и выпустил из своих пальцев прядь его волос, которую успел на них накрутить, пока Эймонд так неосторожно выдавал ему чужие секреты.       — И что с того? — пожав плечами, спросил Порочный принц. Эймонду даже показалось, что Деймон слегка разочарован. Видимо он ожидал, что под "игрушкой" подразумевалось нечто иное, что-то куда более интригующее и опасное. — Какое тебе дело до его развлечений? Пока ты не следишь за ним и не угрожаешь ему, что настучишь о его шалостях вашей матушке, твой брат не делает того же с тобой!       — Но он... — Эймонд вздохнул. — Такого рода развлечения не подобающие для королевской особы! И мы с тобой, как рыцари и принцы, не должны закрывать на это глаза.       — И ты хочешь, чтобы я помог тебе вразумить твоего братца? — Деймон засмеялся. На мгновение Эймонд почувствовал себя глупым ребёнком.       — О! Нет же! Боюсь, что это уже бесполезно, — закатив единственный глаз, высказался он.       — Тогда зачем ты рассказал об этом мне?       — Ну ты ведь сам об этом спросил! — вымолвив это, Эймонд совсем растерялся. Он отвернулся от дяди и замолчал, не представляя, что теперь делать. Он вовсе не хотел впутывать во всё это Деймона, но отчего-то, когда тот спросил его о подслушаном его дочерью на пиру разговоре, Эймонд даже не смог придумать как бы изящно соврать. Он с горечью осознал, что слишком часто стал рассказывать любовнику свои секреты, однако Деймон в ответ не спешил делиться своими.       Эймонд слишком поздно пожалел о своей неосторожности. Что если дядя теперь узнает о его собственном визите в Яму? И о том, что сам Эймонд в ней вытворял. Что он скажет тогда?       А если тот и правда узнает, то Эймонду стоит сказать ему, что его собственный визит в те Ямы имел лишь одну цель — разведку!       "Да, точно!" — ум юного Таргариена тронуло внезапное озарение. Он скажет любовнику, что прикинулся бойцом, лишь затем, чтобы раскопать всю подноготную этого треклятого места, прежде чем выявить всех причастных к организации этого страшного беспредела, а затем поймать их и придать правосудию. Поверит ли тогда ему Деймон? Казнит ли он Кровавого Рта и остальных, если Эймонд его об этом попросит, как когда-то дядя предал мечу других матёрых преступников Королевской Гавани, будучи командующим городской стражей?       Сам Эймонд не шибко хотел марать в этом руки, но давно решил, что с ними должно быть покончено. Он сделает это если не собственной рукой, то чьей-то ещё. Он думал о том, что, если придётся, убьёт негодяев быстро и тихо, выследив каждого из них поодиночке.       Иного выхода не было, ведь Кровавый Рот и остальные узнают его, если он посмеет прийти туда с золотыми плащами, чтобы схватить всех причастных и с позором погнать их на казнь прямо до Драконьего Логова. Но, если простолюдины окажутся там, Эйгон обязательно навестит их до приговора и, в качестве мести брату, что отнял у него игрушку, прикажет им опознать в нём одного из бойцов. И тогда Эймонду не объяснить это ни Деснице, ни королеве. Ни тем более королю. Его желание наказать брата обернётся постыдным исходом для него самого.       Но это желание Эймонда из маленькой искры гнева теперь так сильно разгорелось пламенем ярости, что потушить его не оставалось и шанса. И всё потому, что Эйгон посмел угрожать ему и запрещать посещать Ямы, в которых сам был не прочь жестоко поразвлечься со своими болванами-дружками, кидая монеты самым бесстрашным и юным бойцам. И в тот день Эймонд точно решил, что просто обязан за это ему отомстить! Он думал, со временем вспышка угаснет, так же быстро, как и возникла, и он сможет принять своё поражение, отпустив эту постыдную историю насовсем. Однако он ошибался. И стоило Эймонду вновь увидеть брата, как огонь из его грудной клетки просился наружу. Он хотел побить его, унизить и растоптать, он желал увидеть, как из ноздрей Эйгона ручьями потечёт кровь.       И самой лучшей и правильной местью Эймонд избрал отнять его любимую игрушку. Одну из любимых. Ведь Эйгон это всё заслужил! Брат посмел диктовать ему, куда ему стоит ходить, а где не появляться. Эйгон почему-то думает, что Бойцовые Ямы — лишь его территория. Но Эймонд так ненавидел запреты! Особенно его выводило из себя, когда кто-то пытался запретить ему делать то, что Эймонд делать итак не собирался.       А если нельзя ему, то следует покончить с этой забавой совсем!       И как Эйгон мог и помыслить, что Эймонду такое развлечение и правда пришлось по душе? Неужели брат думает, что Эймонд такое же ничтожество, как и он сам? Что ему и правда понравилось смотреть на все эти убогие лица? Слушать эту гнусную для ушей брань, доносящуюся в том жутком месте со всех сторон? Эйгон ведь не думает, что Эймонд и правда был счастлив оказаться в той Яме и драться с тем поганым мужчиной из черни?       Когда Эймонд увидел воочию то, что его братец так любит и защищает, он рассудил, что сама страсть к подобным развлечениям так убога, ничтожна и порочна, что упитанный ею недостоин быть частью его семьи. Но хоть Эймонд и презирал брата, в глубине сердца он всё же сочувствовал его прогнившей душонке. И Эймонд решил, что избавление от этой нечисти будет лишь во благо, во имя очищения этого грешного города и души его старшего брата, которому, если богам так будет угодно, (если боги окажутся настолько слепы!) однажды предстоит стать королём.       Это место развращает, знал Эймонд. Принц ощутил это на собственном опыте. Поддержка толпы манила и возбуждала его, когда он исполнял трюки, ловко уворачиваясь от чужих кулаков внутри той гнусной и убогой грязной арены. Прежде он и помыслить не мог, что будет так отчаянно жаждать похвалы и восхищения от невежд, которых он так презирал, что комплименты от немытых крестьян в тот отчаянный и азартный момент окажутся так же ценны для него, как одобрение матери, отца или дяди. Эймонд боялся, что в тот день, когда он избил Бороса, желая увидеть в нём Гарибальда, он продал свою душу Неведомому. Что с тех пор он сам запятнанный и нечистый, такой же убогий и жалкий, как его пьяница-брат.       Юный принц ни раз пытался объяснить себе природу тех чувств, когда под восхищённые возгласы черни, он беспощадно бил по лицу того простака.       И он объяснил: Эймонд списал всё это на свою одержимость поиском правды. Но в глубине души он всё же опасался, что ужасно жаден до славы, что он просто до безумия наслаждался тем, как незнакомцы возносили его на гнилой Блошиный помост, скандируя его вымышленное имя бесстыдными беззубыми ртами.       Что если он не прекращал бить лицо Бороса, когда тот уже сдался, не потому что, потеряв рассудок, увидел в нём призрак покойного Гарибальда, а потому что ощутил упоение этой поддержкой и трепетом перед ним чужаков? И Эймонд задумывался: не открыл ли он в тот момент какой-то неведомый прежде страх? Мог ли он опасаться, что если остановится и прекратит бить противника по лицу, то тут же всё потеряет: восхищение и признание черни, уважение мужчин, что смеялись над ним и не верили, что он не трус, чтобы прыгнуть в Блошиную Яму.       И взвесив всё это, Эймонд решил, что ни за что не вернётся в то жуткое место за адреналином и любовью толпы, которые он там обрёл, в место искушающее на самое низменное, что есть в человеке, что спрятано в нём самом.       Но, когда брат явился в его покои, чтобы запретить ему то, к чему он итак не жаждал более прикасаться, Эймонд понял, что теперь ему придётся нарушить данное себе обещание и вернуться в это порочное место, чтобы затем покончить с ним насовсем.       С того разговора с братом, Эймонд ни раз теперь представлял, как под покровом ночи он возьмёт в руки свой заточенный меч, выберется из замка по тоннелям Мейгора, по которым Деймон запретил ему ходить в одиночку, и, наплевав на дядю и всех остальных, будет держать свой путь прямо в Блошиный Конец. Он выследит Бороса и Кровавого Рта, чтобы допросить их и выяснить, кто ещё знает его настоящее имя. Ведь если те говорили с Эйгоном, то братец, будучи беспечным и пьяным, наверняка рассказал им о том, кто такой Симеон.       Эймонд узнает, успели ли те кому-нибудь проболтаться, а после убьёт и их самих, и тех, кому они посмели поведать о нём. Ведь если знают они, то однажды об этом может узнать и король. А Эймонд был уверен, что если его репутация в глазах отца будет разрушена, то король теперь никогда не помыслит о том, чтобы сделать его наследником вместо Рейниры. Ведь с недавних пор, когда Визерис сделал Деймона его наставником, в сердце Эймонда теплилась надежда на подобный исход.       И ни Эйгон, ни какие-то жалкие простолюдины не посмеют разрушить его мечты.       — Я хочу, чтобы мы казнили мужчин, что заведуют тем грязным местом, которое Эйгон называет Блошиной Ямой, — выпалил Эймонд, смотря в глаза дяди, опасаясь, что всё же совершил глупость, так непринужденно рассказав ему о своём личном плане и втянув любовника в свои нечистые замыслы. — Я знаю, что когда ты был командующим стражей, ты вершил истинное правосудие в столице. Под твоим надзором Королевская Гавань была более безопасна, чем теперь, — льстиво заговорил он, нежно дотронувшись до дядиной ладони кончиками пальцев. — Если мы с тобой навсегда покончим с этими Ямами, в которых происходят те жуткие вещи, о которых я слышал, то, когда король узнает об этом, он будет нами горд. Он поймёт, что ты действительно воспитываешь меня истинным рыцарем, дядя, как он и желал. Что Кристон не прав, считая тебя недостойным звания моего наставника, Деймон. Быть может, отец даже предложит тебе место в Малом совете!       — На кой чёрт оно мне! — ругнулся Деймон, с подозрением уставившись на Эймонда. — Какого хрена ты морочишь мне голову? — спросил он, шлёпнув его по пальцам. Он сделал шаг назад и направил на племянника вынутый из стойки тренировочный меч.       — Я не пытался... — Эймонд опешил. И тоже, следом за дядей, принял боевую позицию. Его щёки покрылись румянцем. Он не ожидал, что Деймон так просто раскусит его. — Я лишь беспокоюсь о брате, только и всего! — фыркнул он.       — Да плевать ты хотел на своего глупого братца! — усмехнулся Деймон, занеся первый удар. Тот мог бы прийтись Эймонду прямо в плечо, но младший Таргариен удачно выставил защиту, сделав шаг назад и расположив своё оружие вертикально к земле.       Обнажённый сапфир в глазнице юного принца бликом отразился в сверкнувшей у его лица стали.       — Что тебе сделали эти несчастные бедняки, Эймонд? — вопрошал Деймон, продолжая настойчиво атаковать любовника. — Почему ты хочешь, чтобы я помог тебе лишить их возможности хоть как-то заработать денег на жизнь?       — Ах! Что? Бедняки?! — нервно отмахнулся Эймонд. Он парировал атаку в колено, а затем, изящно развернув корпус, нанёс свой горизонтальный удар, целясь дяде в плечо. — Ты что же жалеешь их? — шагнув вперёд, спросил он. — Эти мужчины, что бьются там, в поту и грязи, просто животные! — Диагональный удар Эймонда встретил защиту. — Они учатся драться безжалостно, бесчестно и грубо, а после угрожают обычным мирным людям на улицах города! — Деймон ловко сбил летящий в его корпус меч встречной атакой и совершил новый манёвр, заставив Эймонда уклониться. — Ты наверняка видел тех, кто бьётся в тех местах, дядя! — Меч Деймона едва не угодил юному принцу в голень, но Эймонд успел отпрыгнуть назад. — Ты помнишь как они выглядят? — невозмутимо продолжал он, находясь теперь в положении защиты, когда дядя принялся безжалостно наступать. — Их заточенные зубы, их острые длинные ногти! Их злобные лица со сломанными носами и шрамами!       — Я понял. — Деймон цокнул и, закатив глаза, отвёл свой меч в сторону, позволив племяннику отдышаться и выйти из тесноты, в которую он загнал его своими бойкими атаками, почти прижав его спиной к пыльной стене. — Тебя что так напугал тот наёмник шарлатана, которого мы встретили у Мандер? О чём, чёрт возьми, вы говорили с ним, пока мы вели эту шайку в Тамблтон? Что он рассказал тебе о своей жизни в Блошином Конце?       — О! — выдохнул Эймонд. — Много нехороших вещей, — уверил он, уклонившись от дядиного меча. — О разбоях, что он творил! О своём папаше — паршивом воре и убийце! Надеюсь Футли казнил того ублюдка и его хозяина, как и планировал!       На эти слова Эймонда к щекам Деймона прилила кровь. Он сглотнул — и мысленно взмолился, чтобы его любовник ещё не скоро узнал о судьбе тех наёмников и самого лорда Футли.       — Если мы лишим их заработка в Ямах, то все эти страшные мужи, которых ты так боишься, высыпят на улицы города и начнут зарабатывать тем способом, которым они привыкли, Эймонд. Ты об этом не думал? Ты опасаешься, что они разбойничают, потому что научились драться благодаря Ямам. Они делают это не по этой причине, Эймонд. А потому что они голодны. А Ямы дают им хоть какую-то возможность заработать себе на хлеб.       Меч Эймонда упал на землю, когда Деймон обезоружил его ловким приёмом.       — Подумай, милый, разве они не станут злее, если ты лишишь их и этого? — спросил старший Таргариен, легонько прислонив остриё клинка к горлу юнца.       — Если думать тактически, то, конечно, ты прав... — сдавлено прошептал Эймонд, — но изучение военного дела научило меня мыслить стратегически, дядя.       Деймон медленно отвёл от его шеи свой меч.       — Понадобится время, чтобы жители Блошиного Конца приняли, что Ям больше нет. Но подумай о детях! — натянув брови на лоб и положа руку на сердце, жалостливым голосом пролепетал лежащий на лопатках Эймонд. — Того наёмника заставляли заниматься этим с самого детства! Ты представляешь? Разве у него был выбор? А у тех несчастных детей, которым мой брат платил, чтобы посмотреть на то, как они откусывают друг другу уши? Что ты скажешь о них? Разве тебя, как принца и рыцаря, не волнуют их судьбы?!       — Боги! — вздохнул Деймон, а затем он мягко улыбнулся распластавшемуся у своих ног любовнику, протянув тому свою руку. — Вставай же, мой Сапфировый принц! Тебя так заботят чужие дети, что меня это и впрямь очень трогает, Эймонд.       Деймон вновь представил Эймонда с большим животом и облизнул свои губы.       Приняв руку дяди, младший Таргариен растрёпанный поднялся на ноги и с надеждой уставился в чужие глаза.       Эймонд быстро заморгал ресничками, стряхивая с них пыль. Его юное лицо прикрывали выбившиеся из причёски мелкие пряди, а щёки раскраснелись, не то от интенсивной тренировки, не то от своей наивной, но такой трогательно-благородной затеи. И всё это делало его лицо таким по-детски невинным. Один лишь переливающийся в факельном свете сапфир в его глазнице выдавал в нём какую-то скрытую таинственную силу, что прежде Деймон не замечал. Эта сила и пугала его, и возбуждала в нём страсть.       И Порочный принц улыбнулся, вспоминая, как однажды забрызгал этот блестящий камушек своим семенем.       — Так и быть, — сквозь зубы пробурчал Деймон, не в силах без умиления и невольной нежности смотреть на этого мальчишку, так невинно и пылко умоляющего его о совместной расправе. — Раз уж ты так обеспокоен судьбами несчастных детишек Блошиного Конца, я помогу тебе прикрыть это место.       Эймонд возликовал. Он подумал, быть может, ему и не придётся оправдываться перед дядей за свой собственный безжалостный бой в Яме? Что если Деймон о нём не узнает? Эймонду не обязательно будет показывать своё лицо, когда они с дядей, обрядившись в доспехи, явятся в Блошиный Конец вершить правосудие. Он может прикрыть лицо шлемом, тогда простаки его не опознают.       Или расправа произойдёт тихо, так, какой Эймонд её и задумывал прежде. Тогда они с Деймоном натянут длинные плащи с капюшонами, как в Тамблтоне. И в таком случае, Эймонд может лишь указать на виновников исподтишка, предоставив расправиться с ними своему любовнику и наставнику. Зная Деймона, тот сам прикажет ему остаться где-нибудь позади, а затем с пафосом достанет из ножен свой валирийский меч. И Эймонд, конечно, не посмеет ему возразить. Тем более прежде Деймон уже вершил суд в этом городе. И, насколько было известно Эймонду, в тот раз король не наказал его за жестокость. Он даже похвалил брата, за то что тот поступил с преступниками по всей справедливости! Визерис не будет зол и теперь. Разве что королева с Десницей могут возмутиться такому порядку.       Ну и конечно же Эйгон. Тот уж точно будет пылать от злости, когда узнает о том, как лихо Эймонд и его дядюшка расправились с тем злачным местом, которое он так трепетно любит. И Эймонду уже не терпелось увидеть лицо брата, когда тот узнает, что его приятели-простолюдины мертвы, а Блошиных Ям больше нет.       — Мы обязательно покончим с безобразием и бесчинством, что творятся в том месте, — не отрывая очарованного взгляда от улыбающегося Эймонда, пообещал ему Деймон. — Но, чуть позже, милый. Идёт? Мне надо бы всё это обдумать. Мы отправимся в город, чтобы найти и казнить тех ублюдков, как только я вернусь с Драконьего Камня. Я обещаю тебе.       И Эймонд почему-то верил ему, хоть всё ещё сомневался, что не зря втянул любовника в это дело. Но именно сейчас, когда дядя, с такой искренностью и нежностью смотря на него, согласился помочь ему растоптать это поганое место, Эймонд обрёл уверенность, что теперь всё точно получится. Одному ему было бы куда сложнее наказать всех причастных.       Конечно, торопиться не следует, придётся подождать подольше, понимал Эймонд. Наверняка дяде требуется продумать план, чтобы всё прошло как по маслу. А Эймонд будет рад активно ему помогать. Он с важным видом расскажет, что вовсе не сидел в замке без дела, пока Деймон летал навещать жену. Он поведает дяде, как он сам, проведя расследование и наняв нужных людей, выяснил точки сбора негодяев и их вымышленные имена. А этого вполне может оказаться достаточным, чтобы от имени короны вершить правосудие.       Ждать Эймонд умел, и Блошиные Ямы безусловно дождутся своего часа расплаты за то, что развратили его душу и затуманили разум. За то, что сделали то же и с его братом. Эймонд уже давно смаковал в своей голове этот день, рисуя его красными красками. Но в одном деле терпение юного принца было уже на пределе.       Так, твёрдо решив во что бы то ни было выяснить правду, что от него с таким упорством и жадностью прячет его семья, Эймонд исследовал все доступные ему пути тёмного лабиринта, но тот всё никак не кончался. И, когда он уже отчаялся натыкаться на тупики, то решил отыскать этот свет истины и надежды в собственном сердце.       Убедив себя, что правду у него вовсе не отняли насовсем, не стёрли бесследно вместе с его памятью, не выжгли в драконьем огне, а лишь заперли, плотно и далеко, за одной из дверей, в конце этого сложного лабиринта, навесив на неё надёжный замок, Эймонд, наконец, эту дверь отыскал.       Она явилась ему незадолго до церемонии посвящения рыцарей в ряды Белых Мячей, когда он, воспользовавшись методом из древней книги, лёг на кровать и пролежал неподвижно полночи, обнажённый и с чёрной шёлковой повязкой на зрячем глазу.       Не думая ни о чём, он расслабился.       Его сердце замедлило ритм.       Сначала он ощущал лишь лёгкость и прохладное дуновение ветра на коже, затем множество острых иголок начали пронзать его пальцы, а после и руки. Но, когда боль от иголок прошла, он почувствовал внезапную радость. И она нарастала с каждым медленным выдохом, заполняя собой его постепенно исчезающее тело, а после и всю его комнату, и то, что было за ней.       Эймонд почувствовал, что его теперь не существует нигде, и одновременно с этим он ощущал себя всюду. В тот момент он был мгновением самой жизни, помноженным на каждую частичку этого мира. Он был яркой звездой в небесах, он был и камнем на дне океана. Он был и самим океаном, и ветром, и росою, и снегом, и зимней розой красивого синего цвета, что распускалась под ним.       И когда, полностью растворившись в этом божественном единении его души и вселенной, Эймонд совсем перестал ощущать своё тело и почувствовал, что от него не осталось ничего, кроме сапфира, своей тяжестью вдавливающего его обнажённую душу в матрас, нужные мысли сами начали приходить к нему.       Они запорхали над его драгоценным камнем большими светящимися мотыльками. И тогда, заключив свою душу в сапфире и одолжив у ведьминой бабочки крылья, Эймонд, уцепившись за неё, воспарил вместе с ней высоко над землёй.       И мотылёк унёс его к свету, что яркой белой вспышкой расколол его драгоценный камень на миллионы мерцающих мелких осколков.       В том свете, будучи сапфировым пеплом, он и увидел нужную дверь и понял, как следует к ней подобраться.       И теперь, когда он нашёл её, он осторожно принялся подбирать к её замку ключ.       Он и прежде пробовал разные. Юный принц не брезговал ни допросами, ни манипуляциями, ни шантажом, ни давлением на жалость, но при этом он не позволял себе самому проникаться жалостью к собственному телу и разуму. Но сколько бы ключей он не собрал, вместо дверей перед ним возникали лишь новые повороты и тупики.       Но теперь, взглянув на лабиринт сверху, вознесясь над его толстыми стенами сапфировым пеплом, что блестящей пыльцою осел на крыле мотылька, и, отыскав среди его тёмных коридоров ту самую дверь, Эймонд обнаружил ключи к ней и в случайно услышанных фразах, и в окружающих его людях, и в собственной памяти.       Время настало, когда один из таких ключей, который до ужина в башне Мейгора так неуклюже обронил лорд Ларис Стронг, всё-таки смог провернуться. Хоть и немного. Путь и чуть-чуть. Самую малость. Но замок поддался ему.       И теперь оставалось как следует провернуть следующий ключик, форма и материал которого Эймонду казались податливее и надёжнее прежних. А зубцы, которых его новому ключику пока не хватает, он выкует сам.

***

      — Я знаю, почему сир Уиллис Фелл наградил вас этим, — схватив кудрявого чашника за подбородок, прошептал Эймонд, когда братья Каргиллы по его приказу притащили парнишку в его покои и, бросив к его ногам, удалились прочь.       — Вы для этого послали за мной? — смущённо произнёс Уолдер и задрожал.       Пальцы Эймонда сжались крепче. Он брезгливо цокнул, пытливым взглядом оценивая фингал на лице парня.       — Почему мой братец попросил тебя о таком скверном деянии?! — грубо спросил чашника он. — Как он посмел подобными богохульными приказами порочить честь моего дома?!       — Простите, мой принц! — выговорил Уолдер, сквозь сжатые губы.       Эймонд выпустил его. Парень упал перед ним на колени.       — Признайся! — велел ему принц.       — Прошу вас... Умоляю, простите меня! Я не желал ничего дурного! Пощадите, Ваше Высочество!       — Назови его имя! Это ведь Эйгон велел тебе соблазнить Фелла?       — Но это не он. Молю! Ваша Милость!       — Что? — фыркнул Эймонд с недоверием. — Как ты смеешь врать мне, своему принцу!       — Клянусь... Я клянусь вам, мой добрый Господин! Принц Эйгон тут не причём.       — Сам бы ты не посмел так нагло обольщать кандидата в Королевскую гвардию! — с презрением бросил Эймонд. — За подобное поведение положено серьёзное наказание, Уолдер, ты понимаешь? Не говоря уже и о других последствиях! Мне бы следовало за такое отрезать твой член и скормить его псам! А тебя погнать голого и истекающего кровью до септы, где ты бы молил Богов о прощении!       — Пощадите, мой принц! — заплакал Уолдер, и принялся целовать Эймонду сапоги. — Мой милостливый Господин!       Эймонд легонько оттолкнул его ногой.       — Ты бы не стал рисковать своим положением, парень, если бы кто-то не пообещал тебе своё покровительство. Так встань же и назови мне его имя, извращенец!       Эймонд достал свой меч и направил его на дрожащего чашника. Тот медленно поднялся на ноги.       — Это лорд Ларис, мой принц. Это он, — трясясь от страха и глотая слёзы, признался чашник. — Лорд Стронг поручил мне это, чтобы я помог ему выявить достаточно ли благородны и честивы кандидаты в гвардейцы. Ларис обещал, что за мои таланты я буду награждён королевой.       — Что же... — с досадой выдохнул Эймонд, опустив меч. — Я полагаю, ты как следует выполнил свою работу. И что же королева? Она хорошо наградила тебя за связь с сиром Артуром Пэгом? — строго спросил юный Таргариен. — Ты ведь помнишь такого?       Уолдер покраснел и, опустив голову, прижал подбородок к груди.       — Между вами что-то было, ведь так? Что же о честивости сира Артура ты рассказал моей матери?       — Всё что ей было угодно узнать... — прошептал Уолдер, вытирая с алых щёк солёные слёзы. — Королеве не понравилась реакция сира Артура на мои жесты и прикосновения. Она была бы довольна услышать, что тот, как и другие рыцари до него, меня отверг.       — А что он? — почти со смущением спросил принц, неловко вращая меч за рукоять.       — Рыцарь поцеловал меня в губы, — шёпотом ответил Уолдер, подняв на Эймонда влажные глаза, полные стыда и отчаяния.       Сердце Эймонда больно ёкнуло.       — А после? — продолжил расспрашивать парня он.       — Он погладил меня по спине и... — Уолдер затих.       — Продолжай! — велел ему принц.       — Сир стянул с меня брюки.       — У вас было с ним... — Эймонд сглотнул слюну, — ...это? — прошептал он.       — Я сыграл свою роль до конца, — когда Уолдер произнёс это, слёзы снова ручейками покатились по его щекам.       — Поганый извращенец! — бросил Эймонд и резко ударил его по лицу ладонью.       Тот, пискнув от боли, снова упал на колени.       — Помилуйте, Светлейший Принц! — взмолился он, вытирая кровь с рассечённой губы. — Позвольте мне остричься в монахи! Я искуплю все мои грехи перед богами! Я больше никогда не возлягу с мужчиной, я обещаю! Я клянусь вам, мой принц! Сжальтесь! Молю!       — Сначала ты искупишь свои грехи передо мной.       — Как вам будет угодно.       — Встань! — грубо приказал ему Эймонд.       Парнишка робко поднялся на ноги.       — Подойти к тахте, — велел Эймонд, смотря на чашника с глубоким презрением. — Сними штаны. Повернись ко мне спиной. Согни свои ноги в коленях и прижмись щекой и животом к сиденью.       Уолдер медленно побрёл в сторону указанной принцем тахты. Затем он с той же медлительностью развязал свои брюки. Они скатились на пол, обнажив его гладко выбритые ноги и зад.       Переступив через одежду, он остановился у тахты, как и велел ему Таргариен. И, сев коленями на пол, он опёрся на сидение животом.       Эймонд вынул из сумки плеть.       Когда он закончил, задница Уолдера вся покрылась тонкими алыми линиями. Медленно проведя по исполосованной коже плетью, Эймонд велел ему одеваться.       — Дела твои плохи, Уолдер... — тихо заговорил принц, с наслаждением наблюдая, как тот, весь дрожа, натягивает штаны. — Не надейся, что моя мать защитит тебя. Если я доложу о том, что случилось отцу, как думаешь, Его Величество будет милосерден к тебе? К поганому мужеложцу! Мерзкому богохульнику?       — Что же теперь со мной будет? — тоненьким голоском спросил Уолдер, смотря на Эймонда широко раскрытыми жалостливыми глазами.       — Ничего, — мягко ответил принц. — Не бойся, король ни о чём не узнает. Я попрошу и Фелла с Лорентом не сообщать ему о твоём преступлении.       Уолдер чуть приободрился. И, раскрыв рот, уставился на Эймонда, не веря своим ушам.       — Если ты сделаешь кое-что для меня, — твёрдо добавил Таргариен.       — Всё что угодно! — отозвался чашник и сел на колени. — Приказывайте, мой Господин! — кивнул он, сомкнув ладони вместе и прикрыв опухшие от слёз веки.       — Я слышал, что вы, слуги, порой дружите и общаетесь между собой, — заговорил Эймонд, сев перед чашником на тахту, где он порол его прежде.       — Я хочу разузнать об одной женщине, что служила здесь не так давно. Думаю, ты наверняка слышал её имя.       — В замке много слуг, мой принц. Я знаком далеко не со всеми.       — Её звали Алейна и до недавнего времени она прислуживала моей матери.       Услышав это имя, парнишка поёжился.       — Что ты знаешь о судьбе этой женщины, Уолдер?       — Разное здесь говорят... Шепчут, что та была ведьмой, как её покойная мать.       — Вот оно как... — Эймонд нахмурился. — Ты знаешь, почему теперь Алейны нет в этом замке?       — Из-за дочери? — предположил Уолдер. — Юная девушка хотела отравить вас? Я слышал об этом... Когда это случилось, в замке все кругом только это и обсуждали, мой принц, то, чем на самом деле была ваша... — он сделал короткую паузу, — ...болезнь.       — И что же ещё говорят сплетники? — гневно спросил его Эймонд, покусывая губы. — Неужели у них нет других версий того, что случилось на самом деле?       — Одни думают, что у вас и у девчонки была лихорадка, но по правде сказать, таких меньшинство. Другие полагают, что вас пытались убить, подмешав яд в вино, которое вы пили за ужином с королём. Кое-кто даже настаивает, что яд вам подмешала принцесса Рейнира, дабы вы, когда король нас покинет, не отняли у неё трон. Но большинство слуг шепчутся, что сама Алейна причастна к этому. Мол, служанка хотела подложить под вас свою юную дочь. И для этого она приготовила какое-то волшебное зелье, которое должно было затуманить ваш разум, мой принц. — Уолдер замолк на мгновение. — Как же её звали, эту девицу, её дочь... — задумчиво протянул он.       — Лоллис, — ответил за него Эймонд. — И что же ты знаешь о ней?       — Я не видел её, но те, кто знал девушку говорят, что она была очаровательна и добра. Прекрасная и хрупкая, с волосами яркими, словно пламя, и кожей белой, как первый снег.       Эймонд попытался представить её лицо. Он, кажется, даже немного помнил его. Но черты Лоллис в его памяти то и дело смешивались с чертами Миранды. Он вдруг вспомнил свой странный сон и по его спине пробежал холодок.       — Что ещё тебе известно о ней? — мечтательно спросил Эймонд.       — Одни девицы, знавшие её, не верят, что Лоллис была ведьмой. Другие же утверждают обратное. Говорят, что всегда чувствовали, что за этим милым личиком, робким взглядом и застенчивостью скрывались коварство и строгий рассчёт. Они полагают, что если не в её матери, то в самой Лоллис точно присутствовала магия, передавшаяся ей с кровью её покойной бабки.       Эймонд вздохнул.       — А что об этом думаешь ты? — со скукой и недоверием в голосе спросил он.       Уолдер задумался.       — Наверное девицы просто завидовали ей, — предположил он. — Ведь, как говорят, Лоллис была мила. Быть может, она была красивее их. Они завидуют, что именно её королева выбрала вам в служанки.       Закончив свой доклад, Уолдер с опаской уставился на Эймонда. Тот молчал, погрузившись в собственные мысли.       — А она действительно опоила вас, мой принц, и была казнена? — выпалил Уолдер спустя минуту.       — Здесь лишь я задаю вопросы! — буркнул на это Таргариен. — Расскажи мне, что же ты слышал о той казни? Это мой брат отдал своему дракону приказ сжечь девушку, так?       — Никто не знает, когда и как это случилось... — тихо произнёс чашник. — А если кто и видел, как это произошло, то те помалкивают.       — Но что стало с Алейной? Где же она теперь?       — Поговаривали, что служанку бросили в темницу. Но я слышал, что все подозрения с неё затем были сняты и, помиловав Алейну, королева её отпустила. Но после того что случилось, она больше не служит здесь. Никто не видел её с тех пор.       — Так значит помилована... — с удивлением и надеждой повторил Эймонд. — И где же она сейчас?       — Я не знаю, мой принц, — Уолдер пожал плечами.       — Но кто-то ведь должен знать, так? — с прищуром задал риторический вопрос Эймонд. — С кем из слуг Алейна была близка?       — Я не знаю и этого, Ваше Высочество... — растерянно проговорил парнишка.       — Так выясни! — резко схватив чашника за рубаху и притянув его к себе ближе, приказал ему принц.       — И не вздумай предать меня, Уолдер, — строго произнёс Эймонд вслед заплаканному парнишке, провожая его до двери неморгающим взглядом. — Никто не должен узнать, о чём мы говорили. Дракон ест и ягнят, и простых людей... И даже хитрых лордов с их лицемерными королевами.       Спустя несколько дней, Уолдер с кувшином вина подошёл к нему на пиру. Склонившись над его кубком, он принялся медленно наполнять его. И, пока алая жидкость тонкой струёй стекала в позолоченную ёмкость, Уолдер, не смотря на Эймонда, тихо заговорил:       — Марта. Кормилица детей вашей сестры.       — И она знает, где мы можем найти её подругу? — тут же отозвался принц, едва шевеля губами.       — Я узнал лишь то, что Марта не так давно навещала Алейну в её доме. Клянусь, я пытался выяснить больше. Но увы. Женщина решительно отказалась говорить об этом со мной.       — Молодец, Уолдер... — придвинув к себе наполненный кубок, Эймонд сделал пару глотков. — Пока твой член останется при тебе.