Колосс на глиняных ногах

«Это я говорил, что верить в людей не поздно. Даже если бежишь, под подошвами колесо... Куда я пойду отсюда, к каким звёздам? Я смотрю, как ты спишь. Смотрю, как ты спишь, и всё».

(с) сергеев

Из детских отпускных поездок с родителями, протянувших руки к юношескими ночным вылазкам на рыбалку с отцом, Бомгю знал, как преображается карта звездного неба северного полушария с наступлением весны. Например, если в марте ночью встать лицом к югу, то те звезды, что окажутся перед глазами, будут являться созвездиями марта. Те, что останутся позади, на севере, обозначат незаходящие созвездия. Слева, на востоке, созвездия будут только подниматься — полностью они покажутся только в апреле. А справа, на западе, тусклым светом останутся мерцать созвездия уходящего февраля. Если подумать, история корейской астрономии богата и разнообразна — она насчитывает более двадцати тысяч описаний астрономических явлений, зафиксированных в течение двух тысячелетий, да. Но дело не в этом. Просто отец знал все на свете и умел рассказывать истории о сути мира так, что его всегда хотелось слушать. Помимо прочего в перечень его воспитательных методов входил и куда более весомый способ развития наблюдательности и эрудиции в сыне — все свои слова он подкреплял эмпирическим опытом. И потому ясными безветренными ночами, когда из незашторенных окон в комнату стекали дрожащие созвездия и полоса лунной реки, Бомгю представлял себя астрофизиком. Если ему случалось оказываться в гостиной вечерами, когда мама смотрела дорамы, Бомгю присаживался рядом и присоединялся к их просмотру с сугубо аналитическим интересом. После производственной драмы про адвокатов и прокуроров он хотел стать юристом, после врачебной — судмедэкспертом… — А после исторических сагыков— чосонским королем? — подопнул его плечом Хисын. Чосонским королем… Бомгю посмотрел на шершавую зеленую доску, испещренную символами. Буквы и цифры, если пристально не всматриваться, напоминали витиеватый узор. На перемене кто-то додумался открыть окно, да так, чтоб от души и нараспашку, и Бомгю глядел на мир, замерший за окном с началом занятий. Влажный ветер гулял в волосах, забивался в горло и навевал воспоминания о далеких и чудесных временах. Бесхозное шатание по тихим улицам в поисках приключений и шумные дворовые игры в компании тогда только перетекали во что-то, что можно было назвать осмысленной дружбой. Ёнджун вернулся из Штатов, перекроенный каникулами до сердцевины. Он привез оттуда выправку молодого офицера, калифорнийский загар и какой-то сувенир для Бомгю среди прочего. Так Бомгю оказался в особняке на окраине впервые. В полукруглом эркере балкона его мать курила сигареты и слушала Мирей Матье, до них ей дела не было. Таких женщин почему-то против воли хотелось называть «мадам». Она, если подумать, казалась очень западной. Свободной, как ветер. Прекрасной, как стих. И очень равнодушной. Это был первый диссонанс, возникший от противопоставления Ёнджуна и упадочной красоты его дома, застывшего где-то в прошлом и не допускающим на порог будущее. Живут же люди. Но потом Ёнджун провел его в свою комнату и Бомгю обомлел еще больше. Король с последней парты, — гласил заголовок старого японского комикса на кофейном столике. Взгляд Бомгю так или иначе цеплялся за знакомую обложку. Именно такими словами можно было назвать этого в одно лето изменившегося Ёнджуна. — Вы что, аристократы какие-то, — простодушно пробормотал Бомгю, осматриваясь. Стерильная чистота. Ни плакатов с рок-звездами, ни с дамами из плейбоя. Вдоль чистых белых стен тянусь стеллажи с книгами, но даже среди них не наблюдалось живого хаоса разномастных обложек — переплетенные в едином стиле, книги стояли, теснясь друг к другу, и узоры на их корешках вместе складывались в единую картину. На старика, замершего среди острых скал на берегу с рыболовной сетью в сухих руках, накатывали гребни кипящих волн, а чуть дальше — ближе к концу коллекционных изданий — море бороздили корабли с высокими мачтами и устремленными вперед кариатидами на носах. Ниже золотым шрифтом было выведено название серии. «Золотая коллекция юношества», кто бы мог подумать. Морской пейзаж зачаровал Бомгю. Одиссея капитана Блада, Остров сокровищ, Двадцать тысяч лье под водой — романы были большей частью европейские, и некоторые из них он даже не знал. Ёнджун смущенно потер шею на восклицание — о, ему как будто было за что-то стыдно! — Нет, скорее… обедневшее дворянство, — а это, скорее всего, подразумевалось шуткой, но прозвучало грустно. И вряд ли сожаление было о материальном. Тогда Бомгю впервые понял кое-что о Ёнджуне. Хотя «понял» — сказано сильно, скорее, почувствовал нечто, чему подобрать слова смог только годы спустя. Он был что эта приоткрытая книга, которую просто так не прочтешь. Кажется, что весь — с эмоциями и харизмой — на виду, но за ними стояло что-то более глубокое и менее очевидное. Прорывалось оно редко, ведь весь этот разрыв становился заметен только когда смотришь на него непосредственно изнутри. Из этого выхолщенного музейного дома, допустим. Интересно, бывал ли в нем кто-то еще? Глаза снова нашли штормовое море и паруса, покорившие ветер. — Ты все это читал? — Ага, — кивнул Ёнджун с улыбкой, — люблю эту коллекцию, сам собирал. А ты? Читаешь что-нибудь? Так Бомгю впервые стало стыдно за себя. Ну, то есть, когда вы бегаете по улицам без какой-либо цели, редко когда возникает повод поговорить о высоком. Кто ж предупреждал, что рано или поздно это может стать причиной неловкости. — Ну… я Гарри Поттера читал, — признался он. — Но в основном сенен-мангу про приключения. Все, теперь Ёнджун точно откажется с ним дружить, успел сокрушиться Бомгю. Но Ёнджун лишь счастливо просиял. — О, — он метнулся к шкафу и вытащил из него что-то в плотном ярком пакете, — тогда я угадал с жанром. Тут все на английском, но читается легко, даже с начальным уровнем. Ты обращайся, если что-то будет непонятно, почитаем вместе. Под дорогой матовой упаковкой обнаружился такой же роскошный и качественный, как и все вокруг, «Хоббит, или Туда и обратно». Бомгю не нашелся со словами благодарности, отчего-то растроганный этим сувениром сверх меры, и пообещал обязательно докопаться до Ёнджуна с каждым непонятным словом. Хотя уже тогда знал, что все это полное вранье. Книга отправилась на полку и сразу же стала тем, с чего, что называется, сдувают пылинки, но брать в руки суеверно боятся. Как памятный бабушкин серебряный сервант, например. Возвращаясь в настоящее, книгу в оригинале он так и не прочитал, скачал из интернета перевод, потому что обращаться за помощью было как-то стыдно. Да и с английским не задалось. Это же заставило вычеркнуть астрофизику, юриспруденцию и судебную медицину из листочка с перечнем направлений для поступления, лежащего перед ним на парте, — для всего этого требовался экзамен по языкам. С беседами о профориентации в их захолустье нагрянули разные бедолаги из негосударственных вузов, и таких бумажек с красочным зазываловом, обещающим лучшие годы студенчества и последующее трудоустройство в топовых международных компаниях, уже образовалась изрядная стопка. Сейчас настало такое время, когда обязательно нужно что-то отмечать, что-то выбирать, как-то определяться с будущим, а Бомгю, как видно, не имел пока и малейшего представления. Как нерадивый ученик, он покосился глазом в ответы соседа и пришел в отчаяние еще больше. Там, конечно же, кишмя кишело все, что можно было отнести к категориям «обещает успех», «открывает простор амбициям» и «дает шанс свалить от родаков». Из тех в классе, с кем Бомгю более-менее общался, Хисын вообще был главным идеологом отъезда. Проповеди о том, что надо стремиться в столицу, что тут их ничего не ждет, он стал разносить где-то со средней школы и с заданной траектории пока ни разу не свернул. Он не то чтобы серый кардинал, но когда говорил, все прислушивались и тоже вроде как начинали шевелиться в этом направлении. О радикальном взрослении и неисповедимости концепции смыться от опеки подальше вообще почему-то твердили все вокруг. А Бомгю впадал в ступор и замыкался. Он часто чувствовал апатию и беспричинное уныние последнее время, и только родная привычность окружающей обстановки удерживала на плаву. Философский вопрос, но… существуют ли универсальные истины для всех? И может ли закончиться чем-то хорошим стремление поступить «правильно» и «как надо» для человека, трогательно привязанного к каждому пустырю, каждой обшарпанной лавочке, каждому многоквартирному дому с цветущей сиренью во дворе и собственной семье? Даже школьная психологичка говорила на беседах что-то про вызревание личности, сепарацию и прочее бла-бла, но каждое ее слово вызывало в Бомгю лишь стремительный взлет по шкале агрессии. Можете считать инфантильностью и пойти в задницу, окей? Потому что в жизни и без того существовало слишком много вынужденных расставаний. Люди не всегда предупреждают о таких вещах и редко когда согласовывают их с тобой — чаще всего просто уходят, и все. Отдаляются и живут своей жизнью отдельно от тебя, если повезет, а ведь бывают вещи и похуже. Смерть, например. Но если тебе повезло иметь самую близкую, естественную и прочную связь, какая только бывает в жизни, зачем насильно рвать ее только потому, что кто-то решил, что так принято? Чтобы что? Приумножить круговорот боли? Он думал об этом уже позже, когда мама налила ему полстакана пива в пятницу вечером и они сидели в полумраке кухни, уютно подсвеченной лишь лампой над вытяжкой, ужинали курицей в медовом кляре и сплетничали. Где-то за мостом, на другой части города, чей-то дом сотрясался от подростковых дрыганий и дабстепа. А Бомгю остался с мамой и ничего не потерял. Шах и мат, тусовщики. Всё было хорошо, пока вечер не свернул куда-то не туда, когда к слову снова пришлось что-то из этого треклятого будущего. Мама пила вино и к тому времени ей уже хорошо дало в голову, что стало ясно по особенно расчувствовашемуся тону ее голоса. Бомгю спрашивал еще давно, скорее со страхом: а что, если мне тоже следует уехать учиться в другой город? А мама теперь отвечала: — Когда ты заговорил со мной об отъезде, я сразу подумала о своих уехавших подругах и себе, которую не отпустила твоя бабушка. И кто я сейчас? Что в такой жизни хорошего? Она говорила, лежа на кресле поперек и закинув на подлокотники ноги, в простом домашнем платье до щиколоток, с распущенными волосами. Она такая красивая, его мама. Лицом и фигурой Бомгю обязан ей. Глаза огромные, а щеки впалые. Она ходит неспеша и делает все точно также, но все равно все успевает. Хотя иногда умеет выйти из себя и о, что там начинается. Однажды, еще в началке, он принес домой домой синяк на пол физиономии, и на следующий день она пришла в школу и всех там порвала. Образно говоря, конечно. О методах воспитания начинающих благородных джентльменов исчерпывающе наслушались родители того пацана и училка. Было стыдно и приятно. Со временем Бомгю научился регулировать такие вопросы самостоятельно и не палиться синяками перед ней, если вдруг, но знать, что всегда есть кто-то, встанущий за тебя горой, было сродни сидения в осажденной крепости с годовым запасом провизии и воды. Где-то звенят металлом орудия, стремящиеся тебя достать, а тебе не страшно, потому что ты в безопасности. — Знаешь, — продолжила она, и Бомгю увидел, как покраснели ее глаза, хоть она и закинула голову к потолку, пытаясь это скрыть, — даже если мое сердце сжимается от страха при мысли «ну как я без него?», я заставляю себя вспомнить, что нельзя жить ради друг друга. У тебя ведь все только начинается; ни я, ни страхи, никто не должен тебя ограничивать и подрезать крылья на взлете. Это ведь правильно, птенцы должны вылетать из гнезда. Почему-то от этих простых истин, высказанных не сверстниками и психологами, а собственной матерью, сердце сковала такая тоска, словно расстаться им нужно было уже сейчас. Не сдержав порыва, вылетел он только из-за стола и бросился обнимать ее. И только сгорбившись на полу, уткнувшись носом в родное плечо, смог осознать кое-что. — Ну что ты, Бомгю-я? — мама погладила его по волосам, Бомгю почувствовал, как от ее ласкового голоса на мокром месте оказались и собственные глаза. — Конечно, мы с бабушкой очень тебя любим, но не станем удерживать тебя подле себя. Если ты примешь решение поступать в Сеул или попробовать свои силы заграницей, мы во всем тебя поддержим. — Даже если ты будешь выгонять меня из дома, все равно никуда от тебя не денусь, — пробубнил он куда-то в ей плечо. — Не хочу. — Ох, птенчик мой, и откуда ты у нас такой… И вправду хороший вопрос. Может, из северных звезд на ночной рыбалке, из ржавых ЛЭП-вышек и мутной реки, из морских книг с золотыми буквами, пылящихся в особняке на окраине. Может, из связей, которые нельзя разорвать. Видимо, давно пора было просто признать, что он какого-то другого разлива. Не такой, как все, только в худшую сторону. Без амбиций и стремлений, что для мужчины крайне плохо. Он обязательно подумает о собственной инертности на досуге, правда, но сейчас почему-то не до того. Кажется, будто какие-то перемены в жизни и душевные осознания этой ночью сделали его не по-подростковому человечным и на тысячу умножили восприимчивость к людям и миру. Сердце раздулось от чего-то огромного и светлого, и оно, мягкое и болезненное, разливалась по венам вместо крови. Объяснить суть этого чувства было невозможно также, как и объяснить суть крови. Или любви. Стало грустно и спокойно одновременно — такое чувство бывает, когда ты наконец осознаешь и саму суть вещей, и ее безысходность, и находишь в себе силы всё это принять. Он поцеловал маму в щеку и ушел зализывать раны, нанесенные сентиментальностью, в свою комнату. Это была беспокойная сумбурная ночь со снами, граничащими с реальностью, и реальностью, граничащей со сном. О будущем, о городе, вымирающем с рассветом, о покидающей его молодежи, о стареющих родителях, о короле с последней парты. А под утро к нему завалился Ёнджун. Прежде всего Бомгю впустил в квартиру тело, едва ворочающее ногами, доковылял с ним до комнаты и уложил на кровать. И лишь потом увидел сообщение, отправленное получасом ранее. капитан блад, 04:57 бомгю яяя нам нужно поговорить От Ёнджуна в собственной постели пахло чем-то сладким — вроде жвачки со вкусовыми ароматизаторами. Он уснул, похоже, сразу же, но перед этим обнял Бомгю поперек пояса и прижался носом к голой шее. Было темно и тихо, как в открытом космосе. Бомгю еще долго так лежал, наслаждаясь близостью и боясь пошевелиться. Теперь эта старая и почти уже забытая привычка к ночевкам наполнилась новым значением. Краски стали ярче и гуще, а ощущения — живыми и волнительными. Окна комнаты выходили на восток — стало быть, где-то там, за светлеющим небом, набирали силу восходящие апрельские созвездия. Мир сузился до масштабов одного утра. И он думал о нем, прежде чем уснуть, и наконец совсем не вспоминал о будущем.