Глава 5: Глаза
11 ноября 2023 г., 01:00
Примечания:
С ДНЬОМ РОЖДЕНИЯ САША 😘😘😘😘😘😘 🏴🏴🏴🏴🏴🏴🏴🏴
༼;´༎ຶ ༎ຶ༽
***
— Жанна! Где ты?! — кричал мужчина, бегая в темноте по всему дому. Лампы были разбиты, как и лампочки, и лишь напуганного Германию освещала луна. Страх овладел его телом, показывая свою красоту в лишь детских голубых глазах. Не прошло и месяца, как всё опять повторилось. Он даже не имеет возможности заплакать: хоть избей его — слёзы из него не выйдут, даже намёка о себе не дадут вокруг его сухих век. Среди темноты он видит силуэт своего опекуна, который летит по дому, словно птица, пытаясь хоть в каком-то углу найти свою жену. Герман знает, что тот не найдёт её. Её здесь уже нет. Повезёт, если будет найдено хотя бы тело. Но стоило бы подумать о том, придётся ли искать на сей раз тебя? Мужчина устроил в собственном доме настоящий погром, швыряя всё на пол или в пустоту, думая, что за ним кто-то идёт. В его теле боролись и гнев, и страх, которые создают при столкновении яркие вспышки, что и выражается на мебели вокруг. Если ребёнок скажет, что его поиски в любом случае почувствуют крах, то вместо часов на пол полетит уже немец. — Где она?! — крикнул в сторону Германии мужчина. — Где ты её спрятал?! Что ты сделал с моей женой, дьявол?! Герман не может быть дьяволом, но он имеет понимание того, что всё, что здесь произошло, из-за него. Он является причиной страданий своих опекунов, которые просто хотели сделать его счастливым ребёнком. В одну из ночей обязательно случается кровавая расправа над всеми, будь то родители или братья, сёстры, другие родственники. Все они когда-то дарили немцу улыбку на лице, а сейчас их кровью он должен умываться. — Говори! Где Жанна?! Мужчина со всех ног побежал на ребёнка, у которого даже волосок на голове не дёрнулся. Его будто кто-то настолько крепко обнял, что аж лёгкие перекрывает. Тело ребёнка застывает в ожидании того, что должно произойти; что повторялось уже не один раз перед кристальными глазами, и только Бог знает, от кого они ему передались. Всё, что Герман мог разглядеть раньше в темени, резко теряет свои очертания, смешиваясь в один чёрный цвет. Вокруг опекуна, бежавшего на немца, будто буря образовалась. Туман обрёл руки, окрашенные в тёмные красные оттенки. Они цветом с лицом Германии вокруг глаз, в которых отображается исчезновение мужчины. Его лицо, руки, живот и ноги обхватили множество рук, которые унесли тело во мрак. Все волны, отображаемые в истошных криках жертвы, лишь слышны в той самой буре. Герману теперь закрыли уши, но в то же время он способен слышать тишину. Ему трудно представить, как ему удаётся слышать то, чего нет на деле, но иным словом маленькая голова не способна это описать. А может, ему хочется верить, что здесь всё-таки что-то ещё происходит и издаёт свои звуки. Мальчик испытывает безумие, но у него нет сил на то, чтобы закатить характерную для ребёнка истерику или плач. Германия лишь может опустить голову и услышать, как кончики его волос шевелит воздух. Его голове хочется вертеться во все стороны, но атмосфера вокруг полностью сдавила его, словно он оказался в желе из ежевики. Да только проблема в том, что он ненавидит ежевику. Когда-то с радостью уплетал её за две щеки, а теперь боится к ней прикоснуться. Она как человеческое тело: лишь одно прикосновение и все руки оказываются в её крови. Давление срывало крышу, и чтобы хоть как-то испустить из тела пар, из век наконец-то покатились долгожданные слёзы. В горле застрял ком, который перекрывал путь к лёгким. Германия всхлипывал, глотая как можно больше воздуха, но он всё время ударялся об ком. Слёзы щекотали его щёки, потому он избавлялся от них своим мокрым рукавом. Плачущего мальчика обняли, и через ткани своей ночнушки он чувствовал, насколько кровь может быть тёплой. Вокруг теперь ощущается свобода, которая даёт ему возможность закричать. Герман теперь может во всю глотку кричать, но вместо этого он уткнулся в шею, глуша свою печаль. Это конец нового круга, за которым обязательно последует следующий. Бесконечную спираль, которую ему каждый раз обещают новые опекуны, лишь иллюзия. Очередная женатая пара оказалась кругом, который сомкнулся и сдавил в этом доме всё живое. — Wenn der Tag zu Ende geht, — надрывисто проговаривал Герман, обнимая ųͅiͅȩ͜bf. — Das letzte Licht vor Dunkel steht…uᴉǝs ᵷᴉɹnɐɹʇ ʇɥɔᴉu ʇsʅʅos nꓷ —
— Morgen wird die Sonne scheinen…¡uᴉǝ ɟɐʅɥɔS —
☹***
— Герман, проснись. Герма-а-ан, Вен уже проснулся. В глазах Германии было огромное море, в котором он еле как опознал очертания лица Польши. Оказывается, немец во время ожидания в коридоре больницы успел уснуть. — Так ты не спишь? — послышался эхом голос Поли, после которого в уши сразу же ударил шум топота и чужих разговоров рядом. — Как видишь, ты меня разбудил, — хрипловатым голосом ответил немец, подняв своё тело с неудобной скамьи. — Говоришь, Вен проснулся? — Я вообще-то молчал, — сказал поляк, странно взглянув на любовника. — В любом случае, это правда. — Ты молчал?.. — произнёс Германия с паузой, а потом цокнул и закатил глаза. — Не суть, идём к тому спасителю. В этом есть один плюс: немец теперь больше никогда не решится спать на больничной скамье. Держась за спину, Герман вместе с Полей пошли в сторону палаты Венгрии. Им не дал запутаться Словакия, который, опёршись спиной об стену, стоял возле нужной двери уже как полчаса. Всё это время он даже не реагировал на попытки поляка завести диалог, чтобы отвлечься от нагнетающих мыслей. Словаку, наоборот, нужно было хорошенько обдумать случившееся. Скоро сюда приедет полиция, и потому нужно собрать мысли воедино. Словакия, можно сказать, единственный свидетель, который чётко помнит всё случившееся этой ночью. Он запомнил каждое слово, произнесённое неким Австрией, которого, увы, он в лицо так и не увидел. Ручка двери тогда не дёрнулась. Тот не может понять, что именно заставило его бездействовать. Стыдно взрослому мужчине признаться в том, что ему попросту стало страшно. Он его сковывал, надел на словака кандалы или сделал из его комнаты карцер, из которого невозможно выбраться изнутри. У него не было иного выхода, как пытаться дозвониться до полиции. До семи часов, пока не приехала скорая помощь, Словакия верил на слово оператору полиции, а после утратил веру на то, что они смогут ему помочь. Раньше он шутил, что в полицию лучше обращаться, когда тебя убьют. Однако он никогда бы не подумал, что это может стать реальностью. В принципе, сам разговор с оператором был до боли странным: Словакии было запрещено выходить из своей комнаты и, что удивительно, общаться с пострадавшим. А что было бы, если у Вена было ножевое ранение? Как полиция вообще представляет себе план действий во время грабежа или бойни в комендантский час с такими требованиями? В монополии правила игры и то проще! Из раздумий словака вывел поляк, который вошёл в палату Венгрии вместе с Германом. В голове мимолётно проскользнул момент, когда Словакия застал их в одной кровати, что ненадолго сбило из толку. Но в сознание его привёл проснувшийся венгр, к которому он сразу же подбежал. — Как ты? — взволнованно спросил словак, взяв того за руку. — Хреново, — честно ответил Венгрия с бинтом на лбу. — У меня голова раскалывается… — Конечно, ибо ты ударился головой об угол тумбы, — сказал Поля, сев рядом. — Этот чёрт меня сбил с ног… — сказал Венгрия, после чего закашлял из-за дикой сухости во рту. Германия стоял в стороне, пока двое славян пытались добиться подробностей той ночи. Немцу пришлось только внимательно слушать их, не привлекая к себе излишнего внимания. Естественно, что после небольшого сотрясения головы у венгра не будет возможности вспомнить всё до деталей, поэтому они скорее его мучили, нежели просто интересовались. Но Герману хватило и того, что смог рассказать венгр. Он понял нечто большее, чем двое славян: Венгрия не договаривает не потому, что не помнит, а делает это специально. Но с какой целью? Любой бы во всех красках рассказал бы, что с ним случилось, раз уж он не ловит от одного лишь воспоминания панику. Да и это тоже странно: Чехия лишь случайно увидел нечто в окне и сразу же слёг, а Венгрия только и делает, что жалуется на рану и всё. Скорее всего, он скрывает кое-что такое, что не поймёт Польша, но это обязательно знакомо Германии. Разговор прервал стук в палату, после чего в помещение зашёл главврач вместе с полицейским. — Понимаем ваше беспокойство за друга, но следствию необходимо провести диалог с пострадавшим, — заявил доктор. — Первый дивизионный комиссар здесь, поэтому просим вас покинуть эту палату, — приказал полицейский. Что ж, Германия теперь не имеет шансов на сегодня завести диалог с Венгрией. После диалога с полицейскими пациенту становится ещё хуже, после чего ему нужен покой, а чтобы разговорить Вена, нужен хотя бы час. Надо как-нибудь заехать к нему через пару часов, чтобы провести свой диалог, который уж точно даст плоды. Выйдя из палаты, они увидели рядом стоящего Францию. Польша и Словакия, прямо как в армии, отдали честь, в то время как француз лишь закатил далеко глаза и прошёл в палату. Это было обидным жестом в их сторону, но они предпочли свалить вину на всё утро, ибо из-за Словакии и Венгрии комиссару пришлось так рано начать свою и без того тяжёлую работу. Но это можно сказать лишь в сторону двух славян, а не Германа. Перед тем, как скрыться за дверьми, Франция одарил его своим резким, как пуля взглядом, будто он только в тот момент его заметил здесь. По всему телу выскочили мурашки, которые долгие годы не давали о себе знать своему хозяину. Лёгкие немедленно запросили глоток воздуха, чтобы укротить ниоткуда взявшееся волнение в груди. И то, что чувствовало тело, отразилось и на мозге: Франция что-то задумал. Полиция должна сохранять порядок, но от комиссара хочется только украсть у кого-то бумажный пакет и бешено дышать в него. — Мистер полицейский, могу ли… — обратился к ждущему полицейскому Словакия. — Заместитель дивизионного комиссара Монако, — перебил тот. — и скорее всего не можете. — Поймите, это дело касается того, что произошло сегодня ночью! — пытался переубедить Монако словак. — Я не знаю кто и как, но в моём доме, оказывается, повсюду были установлены камеры, причём дорогущие! Кто-то следил за мной всё это время и, вероятно, готовился к сегодняшнему нападению на меня. — Камеры? — Да, верно, я взял с собой одну, которая была в моей комнате, — сказал Словакия, достав из своего рюкзака ту самую камеру. Монако осмотрел улику, но это не дало особого результата. Разве он осмелится сказать, что эту камеру оставили сами полицейские? Ой. — Оформим заявление на месте? — спросил Монако. — Если, конечно, мы можем это сделать, — ответил тот. — Но нам будет необходимо изъять все камеры, поэтому мы снова повторим обыск в доме. Словакия занят заявлением с полицейским, Польша ушёл в уборную, а Германия остался наедине со своими мыслями… и не закрытой до конца дверью в палату. Доктор вышел, поэтому там находится только Венгрия и комиссар Франция. А что, если осмелиться и рискнуть… — Хуже отца никого не будет, — буркнул немец, подойдя к двери и слегка потянул её. Она была закрыта сама по себе, но не на защёлку. — Германия, не вынуждайте меня! — громко воскликнул Франция, когда названный гость даже толком дверь не открыл. Немец сразу же задался вопросом, как тот узнал, что дверь попытался открыть именно он, а не кто-либо другой. Но больше доставляло дискомфорт то, что Герман так легко выдал себя перед самим начальником полиции. И ему бы лучше всего будет скрыться сейчас, чтобы потом с ним не вели профилактическую беседу. Может, Польше сейчас нужна помощь? В туалете? Всякое бывает. — Германия такой заносчивый, — сказал француз на сей раз Венгрии. — Чёрт с ним, — раздражённо ответил венгр. — Что Вы этим диалогом пытаетесь от меня добиться? Я лишь прогнал с дома своего друга вора. — Интересно, как ты узнал о грабителе, будучи в километре от этого дома? — усмехнулся комиссар. — Тем более, что Словакия тебе об этом ничего не говорил. — Вы меня хотите посадить? Или выписать штраф за нарушение коменданта? — Хах, чего ты, нет, конечно, — посмеялся Франц, поставив ногу на ногу. Венгрия много раз слышал о Франции, но он не думал, что тот на деле является таким худым. Обычно в представлении венгра полицейские, и уж тем более с рангом выше, либо сильные, либо толстые, а тут Франц будто надел костюм своего папочки. Он больше элегантный, нежели угрожающий, кем и должен быть для своих подопечных. Беззаботность в лице француза тоже не привлекала пациента. Зачем тогда он, второй человек во всём государстве после королевской семьи, приехал к какому-то невезучему Вену, если всё не так серьёзно? — Просто ты должен усвоить одну интересную вещь, — на вздохе сказал Франц, у которого с лица всё ещё не спадала улыбка. — Мы одинаковые, и я прекрасно понимаю, кого ты тогда видел; от кого защищал своего приятеля, и даже кого ты боишься. — Что Вы… Что-то сжалось не только в районе таза. Тело венгра хотело резко подняться, но как только оно пожелало осуществить рефлекс, то боль, как разряд молнии, пронеслась от пяток до головы. Венгрия зашипел, положив голову на подушку. Паника отражается в руках, которые из-за игл не могут согнуться в локтях и попытаться хотя бы привстать. Сильный на вид мужчина резко потерял все свои силы перед заметно слабым, который лишь наблюдает за чужим нарастающим страхом. Франц решил придвинуться к венгру, а затем нависнуть над ним, сверкая своей улыбкой. Кто знает, она скорее язвительная или безумная, как и сам её обладатель. — Сохраняй спокойствие, Венгрия, — вполслуха сказал Франция. — А не то за тобой придёт мамочка, ха-ха-ха. — Нет! — огрызнулся Вен. — Вы с ними заодно?! — Нет, Венгрия, всё наоборот, — снова хихикнул комиссар. — Ты – с ними заодно. Ты их привёл сюда. Ты позволил Нидерландам забрать кассеты. Ты не уследил за Чехией и Словакией. Это всё ты. — Я не хотел! Не я это допустил! Не я! — Я рад, что ты так заботишься о Польше… Но стоило ради него жертвовать его семьёй? — Да откуда Вы это знаете?! — Мне всё рассказали. Могу сказать, что Вторая Речь мучился недолго. Сейчас он в хорошем месте. — Оставьте меня в покое!!! — закричал Венгрия, кардиограф которого учащённо запищал на всю палату. — Ты его обязательно получишь, когда дашь его нам. К сожалению, увидишь ты Польшу очень нескоро.***
Как и ожидалось, доктор после допроса заявил, что пациенту необходим отдых, поэтому лучше навестить его в другой из дней. Смирившись, Германия и Польша поехали к первому домой (будто есть выбор), а Словакия удостоился самого лучшего: поехать на полицейской машине самого дивизионного комиссара к себе домой. Менее часа ушло на поиски камер, и в итоге было обнаружено свыше десятка. Не только полицейские, но и сам словак задавался вопросом о том, как он мог всё это время не замечать камер. Было подозрительно, как полицейские смогли найти камеры и быть уверенными в том, что это точно все. Никто даже не засомневался, а на просьбы словака обыскать всё ещё раз ответили тем, чтобы он сходил в аптеку за успокоительным. Только когда патруль уехал, Словакия обнаружил, что они не забрали большую камеру, которую тот показывал утром Монако. Глупо будет беспокоить комиссара из-за одной камеры, да и вряд ли Словакия снова обратиться к полиции через оператора. Решив, что теперь это его добро, он спрятал его в свой рюкзак. С этой новой камерой он пойдёт к своему брату (который находится в соседней больнице), соврав, что купил её. Учитывая состояние Чехии, словак не станет рассказывать о случившемся сегодня ночью, чтобы у того, не дай бог, что-то не случилось с сердцем.***
Кто такой Италия? Этим вопросом задался Польша ещё прошлым вечером, но забыл его задать раньше из-за того, что устал. Вспомнил об этом поляк уже тогда, когда Германия вновь решил к нему поехать. Поля уже хотел требовать того, чтобы тот взял его с собой, но вовремя сообразил, как это будет звучать со стороны. И нет, поляк вовсе не ревнует (как можно ревновать к священнослужителю?), а просто не имеет желания оставаться наедине со своими мыслями, от которых всё время пытается сбежать. Только вспоминая о кассетах и сопоставляя их с недавними происшествиями, хочется стать младенцем и начать истошно кричать, чтобы его отец вновь прижал к своей сильной груди. И вместо Второй Речи — Германия, который сделает это с удовольствием и без оглядки на тот факт, что Польша — уже взрослый мужчина. Ехали они под солнечный закат, как и в прошлый раз. Поляк принялся жаловаться, что теперь из-за поздней поездки ему снова придётся спать в кельи, в которой можно годами хранить мясо и рыбу. Но Герман особо не вникал в то, что говорит ему любовник на ухо, ибо был глубоко погружён в собственный конфликт. Немец понимает, что без помощи своего старого друга в лице Италии он не сможет найти ответ, однако этот тайфун в его голове уже с самого начала был неизбежен. Ко всему этому добавляется и поляк, который жалуется, что надо было выезжать раньше и не трепать ему нервы, такому бедному и несчастному. Лишь когда Германия в агрессивном тоне приказал помолчать хоть пять минут, то Поля включил режим обиды. В этом есть один плюс: они оставшуюся часть пути проехали в тишине. Приехав на место назначения, они последовали в церковь, и на этот раз Италия успел приготовить для прихожан свет. Внутри присутствовало ещё несколько человек, но священник, зажёгши последнюю свечу в нефе, пошёл встречать прибывших ему старых знакомых. — Рады снова вас здесь видеть, — с улыбкой поздоровался Ита. — Ваш спутник не в добром расположении духа. Может, тёплый чай согреет его в такую зиму? — Нет, я откажусь, — сказал поляк, отойдя от чернеца в сторону. — Ита, нам нужно кое-что обсудить важное, — сразу перешёл к делу Германия. — Это дело нельзя откладывать на час или более. 𓄃 — Если твоё сердце так тревожится, то я готов тебя сию секунду выслушать, — ответил тот, идя в сторону исповедальни. — Герман, а он случаем не… — Итальянец? — предугадал немец. — Он родом из Рима, но в его младенчестве семья переехала сюда. Извини, но мне нужно с ним поговорить, а ты пока что… найди здесь себе компанию. — Да, конечно, это же так легко, — цокнул поляк, направляясь к скамьям.𓁹‿𓁹
Пройдя мимо остальных прихожан за колоннами, двое приятелей быстро дошли до исповедальни. Как всегда, их разделяет решетчатая перегородка, но даже сквозь декоративную резьбу они видят очертания лиц друг друга. В этот момент у обоих захватывает дух, хоть у Италии это чуть ли не ежедневная процедура. Но никто не приходит ему с такими леденящими историями и подробностями, как Германия, которому поможет разве что сам Всевышний… Хотя в таком случае – грех о таком желать. — Италия, я вновь слышу его голос, — начал Герман, чуть ли не прижавшись губами к этой решётке. Его голос был тихим, в нём проскакивала дрожь, словно на нём эмоции играли, как на гитаре. — Сегодня ночью я проснулся от того, как дядя говорил с Венгрией. Польша, далёкий от этого ада, сладко спал, пока мне пришлось сидеть и слушать всё то, что происходит совсем рядом со мной. Я не мог видеть, но я всё слышал: голоса, сердцебиение Вена, то, как он со всех ног бежит к Словакии, и в том числе… Как Австрия его напугал. Вместе со мной. Пот сочился с немца, будто его сдавливала сама соковыжималка. Его тело опять вернулось в тогдашнее состояние, когда ты чувствуешь хоть сам топот канализационной крысы в миллионах километрах от себя, но ощущение, что она пробежала прямо возле тебя. Стук Венгрии об острый угол тумбы страшно громко прозвучал рядом с ним, заставляя сердце выпрыгнуть из груди, но кости мешают. После этого наступает тишина. Герман вновь начинает слышать то, чего нет. Он не может поверить, что это конец: немец ведь что-то слышит, а значит должно что-то произойти. Но в итоге усталость победила его, заставив сомкнуть веки и вырубиться. — Я не могу понять, зачем Австрии нужно было устраивать этот спектакль. Почему именно Словакия? Чехия? Причём здесь Венгрия? Я не поверю в то, что этот пропавший ребёнок — Венгрия! Он не может быть моим дядей! Германии необходимо было отдышаться, в то время как Италия, схватившись за лоб рукой, опёрся об подлокотник и раздумывал над рассказанным. Порой он жалеет, что согласился когда-то выслушать своего друга в юном возрасте насчёт его кошмаров, но теперь он является единственным человеком, благодаря которому тот не предал веру в Иисуса Христа. Германия должен бороться, но теперь итальянец не знает, выдержит ли он. — В этом мире всё возможно, поэтому не стоит отрицать, что Венгрия и является той самой потерявшейся душой, — сказал Ита, встав со стула и подойдя к своему столу, на котором была его рукопись. Из-за любопытства Польши её пришлось спрятать здесь, хоть это место не подходит для работы над книгой. — Пожалуйста, скажи, что они хотят, пока не пострадал Польша, — чуть ли не со слезами говорил немец, у которого так сильно подскочило давление, что голова начинает трещать по швам.𓅪
— Я прикладываю все свои усилия, чтобы узнать правду… — ответил Италия, как и в остальные прошлые разы. — Глаз Павшего думает, что его сын не может расти под чужим крылом, поэтому ищет его среди всех людских младенцев с подобным именем. — Но не могут же другие думать так же, как и он! Почему они не могут сказать тому, чтобы тот разул глаза! Все ведь знают, где он и как выглядит, так почему мамочка не может понять?! — Глаз Павшего… — произнёс Италия, после чего ему в голову что-то кольнуло. Какая-то извилина напряглась, выдав эхом какую-то информацию, но итальянец не смог до конца её уловить. — Погоди, глаз Павшего… Тон священника изменился, на что немец заинтересованно поднял свою голову. Неужели он смог подтолкнуть Иту к чему-то? Он обязательно будет гордиться собой потом, а сейчас ему не помешало бы узнать, о чём Италия задумался. — Глаз Павшего… — повторялся итальянец, после чего резко развернулся в сторону немца. — Кассета. Как выглядел Павший на ней? — Картина была очень тёмных оттенков, но он выглядел точно так же, как мы его себе и представляем. — Глаза. Какие у него были глаза? — Понятия даже не имею, честно говоря. Они как две тёмные ямы, в которых ничто не отражается… Погоди, а ты тоже подумал… — Да, подумал. Глаз Павшего… Взгляд Италии устремился на символ, который он писал в рукописи, вместо настоящего имени Павшего. Как же он раньше не мог прийти к такой теории, а может, к полноценной разгадке его символа. Дрожащая от предвкушения истины рука Иты чуть ли не вырывала страницы, когда искала нужную цитату в книге. Германия не сдержался и вошёл к служителю, чтобы, наверное, поволноваться вместе с ним. — Где же, где? — бубнил итальянец, пока глаза не увидели нужную ему строку. — Вот! «Дитя упадёт на грешную землю, как дубовый лист. Унесёт его за горы аист. Очнётся оно среди алых яблок, подобным запретному плоду. Грешный плач разнесётся по миру, и ударит по душе 𓁿. Приказано Свыше 𓁿 слышать веками крик и стон своего дитя, как в наказание за предательство Его Имени и Светлости. И чтобы не спасти павшее дитя, чтобы плач его гулял лесами и полями, над горами и под водой, слёзы стали кровью, которые облили глаза. Навсегда 𓁿 ослеплён: вход в его зрачок станет бездной для души, пристанищем богородского горя и страха». — Он ослеплён! — громко заявил Италия, радуясь тому, что смог наконец разгадать загадку с Глазом Павшего. — Ему нужны глаза, чтобы найти своё дитя! — И как ему их получить? — Дай подумать, — задумался итальянец, изредка поглядывая на цитату. — Вход в его зрачок станет бездной для души… Выходит, что у него совсем нет глаз. Значит, нужно их найти… Сомневаюсь, что он хочет их у кого-то вырывать, но это весьма ароматная пища для размышлений. — При такой силе, он мог украсть глаза с любого человека на Земле, но почему-то этого никто не сделал. Что же мне Австри говорил… Oткрой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза. Открой глаза.ХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХА
.uǝqǝᵷɟnɐ uǝᵷnⱯ uᴉǝs SSꓵW ᴉǝʞɐʍoʅS ǝᴉꓷ
.uɹɐᵷuꓵ ɥɐs ᴉǝʞɐʍoʅS ǝᴉꓷ
.uǝᵷnⱯ ʇɥɔnɐɹq ᴉʇɐꓥ
— Твою ж мать. — Согласен.***
В доме раздался треск стекла. Мягкие тапочки, а вместе с ними и носки пропитались недавно сделанным лимонадом. Это был любимый стакан Словакии, который тот уронил, войдя в комнату. Его тело замерло, и единственное, что давало признаки жизни в нём, это его дрожащие от ужаса зрачки. Звук от только что разбитой посуды раздался эхом в его ушах, сменившись на протяжный шум неопознанной волны, словно кто-то единожды ударил по барабанных тарелках или заиграл одну ноту на скрипке. В опустевшую голову проникла мысль, что если бы он, как всегда, сидел с выключенным при закате светом, то наверняка бы отдал за это Богу душу. — Нид?.. В его доме стоял без вести пропавший голландец. Он стоял, словно солдат перед командиром, что непривычно для его вялой персоны. Его безумные карие глаза устремились прямо на словака. Зрачки были настолько расширенными, что практически закрывали за собой радужку. Бегущие по нему глаза владельца дома не уловили биение его груди, уже не говоря о том, что у Нидерландов даже взъерошенный волос не шевельнулся. Нид просто стоит перед ним. Он не реагирует на отклик Словакии, а просто продолжает на него смотреть и стоять в нереалистичной стойке. — Нид, что ты… — когда славянин пытался выговорить каждое слово, его грудь до боли сжимала его сердце. Ощущение, что Нид злиться, когда тот прерывает тишину. Нога словака подкосилась, но он, не отрывая взгляда от голландца, смог устоять. Теперь он может двигаться, но только не оставить явившегося вне поля своего обманчивого зрения. Словакия не нагнётся, чтобы собрать осколки, а лишь сделает пару шагов в стороны, наблюдая за реакцией Нидерландов. Единственное, что Нид делал, так это не разрывал невидимую нить, которая соединяет их глаза. По крайней мере, он выглядит живым… нет, таковым его очень трудно назвать. Он скорее является плодом фантазии, а вот насчёт того, реален ли Нидерланды… — Прости меня…
Примечания:
Я написал главу за ±8 часов как для меня это рекорд рекордов
