Рыцарь любви и тонущие снежинки

Имя твое — ах, нельзя! — Имя твое — поцелуй в глаза, В нежную стужу недвижных век, Имя твое — поцелуй в снег. Ключевой, ледяной, голубой глоток. С именем твоим — сон глубок.

Крупные капли дождя рассекают раны на ногах. Серая дымка кутает в плед, но не согревает. Спичечный коробок с блестками быстро намок и разбух. Никакие блестки больше не светят и не переливаются на солнце. Никакого солнца больше нет. Белоснежные волосы липнут к глазам, остужают горящий лоб. Феликс встает на носочки, открывает дверь, пропуская холодок в теплую комнату. На пол безжалостно летят капли дождя, а за ними льется отчаянье. На потолке зашевелилась полудохлая муха, кажется, издала последний вдох и упала замертво. Под кроватью у Феликса хранились старые нотные тетрадки, когда-то он мечтал написать симфонию, но сегодня сел писать реквием. Мокрая челка липла к глазам, а худые пальцы непослушно тряслись. Сынмину запретили заходить, остальные тоже не желали появляться в комнате, где глоток воздуха может стать смертью для каждого, его оставили в одиночестве, но лучше бы оставили тогда задыхаться в собственной крови. Бейкер-стрит и Хёнджин теперь ему не светят, даже пройтись по влажной траве босыми ногами под дождь ему теперь не светит. Одинокое пианино стоит в конце комнаты, ожидая прикосновения посиневших пальцев к своим клавишам. Оно жаждет музыки, и Феликс ее даст. На старой нотной тетрадки Хёнджин когда-то нарисовал ноты и сказал, что это может вполне сойти за сонату, но звучание у нее гибельное. Феликс глотает кипячёную воду, жует кончик карандаша, морщась от вкуса грифеля, и вырисовывает ноты на пожелтевшей бумаге. На полке ютится старенькая укулеле, а рядом бычки сигарет. Феликс скуривает десятую за день и начинает кашлять. За окном уже не туманное утро и моросящий дождь, а заходящее солнце и сумерки. Керосиновая лампа до сих пор верный друг Феликса, а еще пахнет не так отвратно, как сигаретный дым. Чтобы во рту не скапливался табачный привкус, Ли сжевывает пачку "skittles", а потом усаживается за пианино. Пять нотных тетрадок полетели в макулатуру, и только одна с нотами Хёнджина торжественно лежит на коленях Феликса и ждет, чтобы пустить свои ноты в живую музыку, перепрыгнуть из тонких строчек на белые клавиши F. Muhlbach. Одиннадцатая сигарета становится лишней, потому что желудок выворачивает прямо в мусорное ведро. Кровяные следы не перестают преследовать Феликса. С чистым желудком и кровавым носом он все же решается сыграть последнее произведение, написанное им. По дому носятся звуки пианино, а где-то внизу плачет Сынмин, расчесывая глаза до багровеющих царапин. - Феликс... Ликс, ты не спишь? - Сынмин усаживается у двери, прислушиваясь к звукам. Феликс дышит громко, через раз кряхтит и кашляет. - Не спишь, да? Поговори со мной, я не могу уснуть без тебя. - Привыкай, Минни. - Ты поел сегодня? - Сынмин искреннее надеется услышать положительный ответ, но предчувствует, что кроме дешевых сигарет и кислых конфеток в его желудке сегодня не бывало ничего. - Хочешь, я завтра принесу тыкву запеченную? - Не хочу, принеси мне лучше чернила и мулине. Сынмин уснул у двери, слушая тяжелые вздохи брата. Отец запретил ему подходить к Феликсу, но только младший считал это несправедливым. Днями и ночами ревел у двери брата, заставляя того глотать чувство вины вместе с подступающей панической атакой. Феликс часто думал о предназначение смерти. Зачем смерть, если есть жизнь? Можно было перевернуть слова и представить вопрос по другому. Зачем жизнь, если есть смерть? В любом случае после жизни идет смерть, после дождя - солнце, после хорошего - плохое, но будет ли после смерти жизнь? В книгах часто глубоко размышляют о любви и жизни, но редко кто-то говорит о смерти. Может потому что никто не знает что это такое? Феликс думал, что смерть это загадка, которую разгадывает только люди в конце пути. Феликс разгадал ее. Жизнь - это мираж, значит смерть - это утопия. По подсчетам, Феликс провалялся в кровати не больше трех дней, но Сынмин не переставал приходить. Каждый день под дверью лежали листочки с сердечками и словами о братской любви. Феликс хотел сжечь себя, чтобы не оледенеть полностью, чтобы не заморозить горящее сердце брата.

***

Сынмин долго молился за брата. Бог не спас их мать, так пусть поимеет жалость и спасет хотя бы Феликса. От него начинает тянуть просфорой и парафином, Сынмин начинает пропитываться церковью, еще немного и он засветится, как церковная свеча, но толку, если лёгкие Феликса все еще чёрные. В доме пусто, как обычно. Сынмин вяжет носки, скоро выпадет снег, а ноги у него постоянно мерзнут. Да и Феликсу тоже надо связать, может, в них его и похоронят. Феликс недавно составил список, где ровным почерком написал с чем хочет лечь в гроб. Сынмина тогда передёрнуло, но он послушно стал собирать вещи: пинхола, дохлые светлячки из банки, сушеный имбирь, перо, подаренное Хёнджином и "портрет Дориана Грея". Сынмин стряхивает невидимую пыль с льняной рубашки, тянется на диване и босыми ногами топает к двери. Уже поздновато для гостей, видимо кто-то заблудился. Настойчивый стук настораживает. - Хёнджин? - Сынмин выгибает бровь, когда на пороге видит Хвана с зонтом в руках, в чёрном пальто и растрепанными волосами. - Чего тебе? - Я к Феликсу, он же тут? - Его нет. - Сынмин истощен, слова из его уст выходят слишком тихо, а Хёнджин настойчиво пытается ступить за порог дома. В его руках пакет, а в нем, видимо, что-то теплое, кажется, отрубной хлеб. Феликс в детстве такой мог съедать за три минуты. - Хёнджин, уходи, ты не желанный гость. - Разве гости могут быть желанными? - Хёнджин не собирается уходить. Настойчив, сучёныш. Сынмин тоже не собирается вредить брату, ему хватает того, что Феликс в любой момент может захлебнуться в своей крови и умереть с улыбкой на губах и прощальной запиской, где философски порассуждает о своей жизни и в итоге расскажет как правильно приготовить молочный чай и мятные пряники. - Мне поговорить, не надолго. - У него нет времени, чтобы разговаривать, - И тише продолжает, - У него ни на что нет времени. - Брось, Сынмин, я не стану его обижать. Будешь мандарин? Принес для Феликса, но оставлю для тебя. - Хван слишком хорошо осведомлен. Сынмин на долю восхищен о том, как хорошо он помнит Феликса. Прошло много вёсн, но Хван не забыл. Это ничего не значит для Сынмина, потому что все знали, что у писателей хорошая память, но он все еще сомневается пускать его или нет. - Хёнджин, ты побоялся бы зайти к человеку, который смертельно болен и может заразить тебя? - Нет, а что? - Я смертельно болен. - Жаль, - Хёнджин сочувственно вздыхает, - А к Феликсу можно? - Иди. - Сынмин пропускает парня, надеясь, что Феликс не осерчает на него. - Прости меня, Ликси. Я скормлю его ослам, если он тебя обидит. - Шепчет Сынмин, кончиками пальцев касаясь фотографии брата. Хёнджин хорошо помнит дом, хоть и не был тут уже около четырех лет. Память у писателей хорошая. Он плохо понимает, зачем прибыл сюда, но что-то ему подсказало, что надо извиниться. Хёнджин никогда не был добрым, никогда не извинялся перед чужими людьми, но Феликс ведь когда-то не был чужим. Тысячи причин нашлись, чтобы идти и не идти сюда. У порога Хван несколько раз передумал. Ли по своей натуре не злопамятный, но ранили его глубоко, хоть сам Хёнджин этого и не понимал, а может и до сих пор не понимает. Его мозг настроен, чтобы писать поэмы о природе и ее красоте, но не настроен на элегии. Всегда холодные руки Хёнджина сильнее леденеют при виде комнаты Феликса. Чем-то необычным тянет оттуда, смесь недоспевших персиков и льна, а еще сигары и зеленый чай. Хёнджин пару раз стучит, потому что дверь не поддается. Феликс в комнате пару раз хрипит о том, что ему ничего не надо, и, кажется, переворачивается на кровати. - Открой, Феликс, пожалуйста. - Хёнджин чувствует, как повисло тягучее молчание, но почему то знает, что Феликс обязательно откроет. И Феликс открывает. Встает перед Хёнджином в однотонной водолазке и темных джинсах. Хван слабо улыбается, но прохода ему не дают. - Как Сынмин тебя сюда пустил? Он тебе не сказал? - Что? - Хёнджин напрягает память. - А, что он смертельно болен? Не переживай, я не боюсь заболеть. - Хёнджин все же проходит в комнату, чуть ли не отталкивая Феликса с дороги. Комната его все такая же, только в ней больше не пахнет Феликсом. Прошлым Феликсом. Хёнджин точно помнит, что Ли всегда оставлял за собой сладкую пальцу, туманящую сознание. Хёнджин под ней всегда был в прострации, как под дешевыми наркотиками. - Ты тоже как-то вяло выглядишь, как будто тоже смертельно болен. - Феликс прожигает его взглядом, от которого шутка становится вовсе не смешной. - Феликс, как ты? Так давно не разговаривал с тобой, хочется болтать и болтать. - Ничего не изменилось. - Феликс хмыкнул. - Только я больше не хочу с тобой разговаривать. - Слова осколками режут глотку и собственный слух, но по-другому Феликс не может. Ему сделали больно, его ненавидят. Тонкая душа, натянутая как шелк порезана острыми ножницами. Феликс хотел бы поговорить, услышать его медовый голос, натянуть улыбку, может быть, докоснуться до его плеча и провести пальчиками по крепкой шее. Хотел бы. Но не может. Ли может радоваться, что Хван его еще не послал за эти пару минут, которую они находятся наедине. Хёнджин холодный и ненавистный, мрачный и сгнивший, усталый и потрёпанный, но самый искусный и выразительный. - Если ты пришел поболтать, то уходи. Я не хочу видеть тебя, так же, как не хочешь этого ты, я больше не попадусь тебе на глаза, ты больше не увидишь меня - Феликс. - Хёнджин рвано вздыхает и глазами вырисовывает на холсте портрет худых костей парня .- Ангельский мальчик. С твоими волосами тебе еще больше подходит это прозвище. Как черный ангел на снегу ты показался мне сегодня, и утаить я не могу- есть на тебе печать Господня. Карамельные струи ласкали уши. Феликс обожал слушать, как Хёнджин читает стихи. Читает стихи для него. Для него единственного. Феликса нельзя назвать сумасшедшим, но он готов опустится на колени, молится перед Хёнджином как перед мифическим божеством, построить для него собор, причислить его к лику святых, пролить остатки крови на его светлые руки и отдать плоть свою в знак вечной верности. Феликс не верующий, но в Хвана верит. Верит, что тот не иллюзия и не плод его больной фантазии. Хёнджин реален. От него пахнет корицей и туманом, он сжимает перстень на правой руке, скандирует стихи и ловит взглядом картину в окне, мысленно воспроизводя ее маслом. - Поболтаешь со мной? Не отказывайся, мы можем прогуляться. - Мне нельзя. - Что значит нельзя? Нет такого понятия. Давай, собирайся, я не отниму много времени, хочу лишь угостить тебя горячим глинтвейном и показать искусство Пикассо. -Хёнджин. - Из уст Феликса это имя выходит слишком удрученно. Он мечется сквозь стены, выворачивает себя наизнанку, лишь бы не видеть пару ореховых глаз. - Уйди, прошу. Уходи. Создавай искусство, пачкай душу в краски, ходи на выставки, читай стихи прохожим, испачкай кровью стены церкви. Делай то, что делал раньше, но не возвращайся ко мне. Я не готов спокойно разговаривать с тобой, дай мне время. Дай мне то, что ты никогда не давал мне - покой. - Это ведь ты смертельно болен, а не Сынмин? - Феликс знал. Феликс знал, что Хёнджин умнее. Его глаза читают невидимые текста, видят самые глубокие раны, но не способны их зашить, они способны разрезать их еще глубже. - Скажи мне, Феликс. Скажи мне, ангел. - Да. Поэтому уходи. - Я не боюсь заболеть. - Хёнджин подсаживается ближе. Феликс ощущает, как тошнота подкатывает к горлу, но терпит, так опозориться он не может. Сладкий запах кедрового парфюма щекочет нос, хочется чихнуть и уснуть, чтобы забыть все, что было в этой комнате. - Феликс, ты же ведь не хочешь умирать? Что...Что ты ко мне чувствуешь сейчас? Феликс не знает. Ему больно повторять те слова, что он говорил 4 года назад, потому что последствия могут быть такими же, как и тогда. В снежную зиму 1976 года Феликс потерял все, что строил долгие секунды своей никчемной жизни. Дружба, целое сердце, здоровые легкие, брат, дом. Он потерял надежду на счастье. Он потерял понятие счастья, хотя, может и вовсе его и не знал. Столько лет он наивно верил в настоящую любовь, хранил ее под ребрами. Она невинна и нежна, ласкова и пламенна, она единственное, что грело его холодные руки. Любовь. Любовь... Лю-бовь. Красиво, но до абсурда глупо. Какой нормальный человек станет верить в любовь в мире антипатии? Только наивный Феликс когда-то верил. - Хёнджин, я ведь тебя люблю - Любишь? Феликс, бред. Ты не можешь меня любить, это мерзко и противно. Если ты и правда такой, то ты мне противен. - Любовь это мерзко и противно? - Твоя любовь - да. Неужели ты своими жалкими чувствами хочешь испортить нашу дружбу? Фу, ты не достоин быть любимым. Я люблю девушек, а не мужчин. Уходи, Феликс, ты омерзителен, больше ты мне никто. Лучше бы тебе умереть. Может быть это было заслуженно. Может быть эти слова были правдой. Феликс недостоин быть любимым. Он мерзкий. Каждый день. Все 4 года он повторял, что он мерзкий, и это стало правдой. Сейчас тошно смотреть на себя в зеркале. Феликс такой ужасный, уродливый, гнусный, отвратный. Если бы кто-то начал перечислять его минусы, то можно было бы написать оду. Его тело в вековых шрамах, окровавлено и опорочено лезвием. В Феликсе нет ничего красивого, даже душа его больше не цветет в мае, она завяла. Сад, что ветвился в его желудке, оплетая нежными цветками горячее сердце, покрылся сорняками. - Отвращение. - Феликс поморщился от своих слов, но они были правдой. Он чувствовал к Хёнджину отвращение. - Ты мне противен. Ты ужасный человек. - Ты прав. Я ужасный человек. - Хёнджин сжал края своего пальто, а потом переложил холодные пальцы на руки Феликса. - И я не достоин находится даже рядом с тобой. Своим присутствием я опорочиваю твои белоснежные крылья. Как долго тебе осталось? - Недолго, совсем недолго. Может неделю, может две, не больше. - Феликс пытался игнорировать ледяные пальцы на своих руках, но те били разрядом тока по худым ладоням. - Позволь мне прогуляться с тобой сегодня, я хочу показать тебе то, что возможно сделает твои последние мгновения чуточку красочней. Если ты пожалеешь об этом, то я разрешу тебе пролить мою кровь на твои белоснежные запястья. Феликс не знал какой черт двигал его языком, но он согласился. Сынмину ничего говорить не стал, хотя тот, вероятно, все понимал. Хёнджин шел молча. Даже тишина с ним была наилучшей компанией. Его профиль был так красив, что мог взорвать планету, рассыпать вселенную на атомы. Он мог влюбить в себя все человечество и одним взмахом руки рассечь головы каждому. Он был могущественен. Если бы Хёнджин только был способен на любовь... Идти пришлось по застывшей на морозе грязи, обламывая ботинки. Дорожка была знакома. Феликс тут точно был. Хёнджин задумчиво улыбался всю дорогу, не проронив ни слова. Хван любил говорить загадками, любил таинственность и сам всегда был загадочным. Его считали чудаком, его ненавидели, но Хёнджин не тот, кто слушает мнение людей, которых считает ошибкой великой и прекрасной природы. Мать-природа дала божий дар создавать дитё, чья плоть создана из крови и мяса. Никчемные существа заполнили собой мир, погубили матушку свою. Он был прав, люди ничтожны. Люди недостойны жизни. На брусничных ветках воробьи клевали кислую ягоду, жадно отбивали друг у друга плоды, будто это последняя брусника в их жизни. Лисьи норы смыло дождем, теперь рыжие хищницы скалят зубы на людей и воруют кур на фермах. Густые облака плывут слишком низко над землей: бери, да залазий на ватные подуши и лети за солнцем. Феликсу непривычно идти в ногу с Хёнджином. Тот так умиротворенно слился с природой и ее красотой, а Феликс не может слиться, потому что он слишком уродлив для природы, но белочки на деревьях, кажется, его не боятся, хотя сам Феликс себя порой боится. Человеческий страх - самое ничтожное и убогое чувство, что присуще высшем существам. Только страх погубил Феликса, только его гадюшная душа, пропитанная страхами и болью. - Помнишь этот пруд? - Хёнджин присел на прохладную траву и зарылся пальцами в волосы. - Я рисовал его порядком раз пять, нарисовал бы еще раз пять, только вот чего-то не хватает. Как тяжело, когда вдохновение не может придти по щелчку пальцев. Я часто пытался найти его в людях, животных, моментах, местах, но это не дало тех плодов, которые я бы хотел. Раньше, когда я рисовал у этого пруда, а ты сидел рядом, вдохновение не приходило - оно жило во мне, а потом уехало вместе с тобой в эту проклятую Корею. Зачем ты уехал? Почему ты забрал все и уехал? - Потому что, Хёнджин, моя душа не каменная, меня тоже можно ранить. Я не хочу разговаривать об этом. Представим, что мы незнакомцы, я тебя не знаю и ты меня. Просто пообщаемся сейчас как два незнакомых человека со своими мизерными проблемами и уйдем. Навсегда. - Ничего нельзя сделать навсегда, Ликси. - Хёнджин кинул камень в пруд, пуская волну ледяной воды к берегу. - Раз мы незнакомые друг другу люди, так может нам начать знакомство, а потом дружбу. - Я не хочу начинать с тобой ничего. Абсолютно ничего. Хёнджин, я не держу на тебя зла, но прощение выше моих сил, я не способен на это. Я не способен дать тебе что-то, помимо своих жалких, догорающих вместе с моим телом, чувств. Я не планировал когда-нибудь с тобой разговаривать об этом, но раз я умру, то я скажу тебе. - Феликс рвано вздыхает, пару раз кашляет, потирая больное горло. Может, высказаться Хёнджину была не самая лучшая идея, но Феликс терпел гребаных 4 года, если он не расскажет ему, то утопится в этом пруду, съест себя по частичкам. - Ты спрашиваешь почему я уехал? Хёнджин, я не знаю зачем и почему я тогда признался тебе в своих чувствах, наверное, лучше бы я молчал об этом всю жизнь, но цепи, что держали меня, больно давили на ребра, я не мог жить, смотря, как ты пишешь картины, но не для меня, пишешь стихи, но не для меня, живешь, но все еще не для меня. Я безусловно недостоин быть любимым и даже дружить с тобой, но ты правда сделал мне больно всего парой слов, а ведь для тебя они ничего не значили, так ведь? Я когда-нибудь значил для тебя хоть что-нибудь? Ты был рад, когда я уехал? Я посвящал тебе буквально каждый стих и произведение, я играл только для тебя, смеялся только для тебя, любил только для тебя. - Феликс достал обрывок от нотной тетрадки и вскользь прошелся глазами по нему. Хотелось смять его. Каждый день хочется. - Давай так, Феликс. Я перенесу твои последние дни в 1975 год, а ты похоронишь свою любовь под воду вместе со своим телом. - Хочешь дать мне свою дружбу взамен на мою убитую любовь? Ты еще больше мерзок, чем я думал. Прощай, Хёнджин, не приходи ко мне на могилу, я не люблю, когда меня топчут. Зря Феликс шел с Хёнджином, зря встретился с ним, когда ему было 8, зря начал дружбу, зря признался в чувствах... зря. Сынмин, наверняка, сейчас обижен на Феликса, а он тут гуляет с тем, кто его ненавидит. Какой же Феликс ужасный, хочется разорвать себя, чтобы не навредить больше никому. Ноги срываются на бег, а легкие, кажется, подпрыгивают в грудной клетке, кровоточат, царапаются о кости диафрагмы. Феликс обессиленно падает на асфальт и глухо вскрикивает, никто его не услышит, не протянет руку и не поможет встать. Плакать не хочется, но задохнуться - вполне. По острой скуле течет капелька горячего пота, а с губ срываются крики, приглушенные рукой, испачканной в сырую грязь. Где-то на периферии Феликс слышит детский смех Сынмина, мамины ласковые колыбельные и хёнджиново пение. Неужели это смерть? Феликс умрет так и не опробовав вкус мятного какао? Он еще не обнял Сынмина и не подарил ему жгучего поцелуя в лоб. Он не может оставить брата, пока умирает где-то в безлюдном поле.

***

В их семье всегда были умные и талантливые мальчики. Сынмин когда-то хотел уехать вместе с братом в Европу, но тот выбрал Азию. Они всегда были непохожи, но всегда были ближе всех друг другу. Сынмин нежный, хрупкий словно дорогой хрусталь. Его маленький мир тяжело склеить ПВА, если тот разорвать. Феликс всегда был стойким, его ломали, били, отталкивали, но тот никогда не показывал слабостей. Внешность у обоих мальчиков была неземная. Они посланники божьи, их срисовывали с картин. Отец воспитывал их с любовью и строгостью, а мама была самым нежным человеком, парила в воздухе с лёкостью и дарила всю свою любовь маленьким сыновьям, она была прекрасна. О ней Феликс мог вспоминать долго. Её нежные руки часто гладили по маленькому личику, она целовала в щеку перед сном, укрывала одеялом и сама сочиняла сказки для мальчиков. Сынмин любил сидеть у мамы на коленках, когда она вязала игрушки для сироток, а Феликс как кот игрался с клубком на полу, путался в нитках, заставляя Сынмина заливаться громким смехом. Их детство было ярче летнего солнца, слаще карамельных петушков, роднее маминых рук. Только не вернуть ни мамины руки, ни детство Сынмин бы безусловно отдал все, что копил долгие годы, чтобы вернуть ту солнечную мордашку, покрытую веснушками. Смотреть на то, как Феликс ловит приступ у него на коленях было превыше любых сил. Он продрогший, уставший, обессиленный. Каждый раз Сынмин думает, что готов вырвать легкие из груди ради брата, только тот не оценит это. Феликс слишком травмирован, чтобы оставаться жить, для него это пытка, и младший это понимает. Если бы его ранил любимый человек, потом ранила болезнь и жестокий мир, то жизнь была бы уже не в милость. Жизнь никогда не в милость, но люди терпят, ищут счастье в утренней росе, чашке кофе перед работой, небольшой премии и новенькой машине. - Сынмин. - Шепчет Феликс, расслабляя тело и скатываясь на пол. - Задуши меня, прошу. Молю тебя, убей меня сейчас. - Это самое правильное решение, и Сынмин это тоже знает. Убить Феликса, значит избавить мир от мученика. Руки не поднимутся убить самого близкого человека. Слезы горячими дорожками питают диван, Сынмин сам готов задохнуться, лишь бы не слышать хрипов и мольб Феликса. - Малыш, братец мой, избавь меня от боли, я не хочу видеть как ты плачешь по мне, не хочу видеть как он живет счастливо без меня. Я не хочу задохнуться в собственной крови. - Феликс из последних сил поднимается на ноги и укладывает голову на влажные от слез колени брата. Он чувствует, как трясется его тело, но самого трясет не меньше. - Мой милый, дорогой, я не достоин твоих слез, прости, если это возможно, я так виноват перед тобой. Не бойся меня, моя кровь исключительно на моих руках. Ты такой нежный, словно с облака только-только спустился, не плачь, Минни, не плачь больше. - Феликс поглаживает костяшками бедра Сынмина и ощущает, как тело брата успокаивается, либо же он впадает в дремоту. - Ликси, не забудь со мной попрощаться. Пожалуйста, не забудь сказать мне о том, что я не обычная клякса в твоей жизни. - Феликс мысленно обещает себе, во что бы то не стало скажет Сынмину, что любит его. Обязательно скажет. Утренняя судорога сводит конечности. Даже сквозь закрытое окно Феликс чувствует, что на улице пасмурно, и, возможно, будет дождь. Сынмин лежит рядом, значит ночь была ужасная. Ли плохо помнит, что он говорил во время сухой истерики, но явно что-то недоброе. Он нарушил все границы, подпустил к себе брата, хотя не должен был. Феликс снова все портит. Сигареты кончились, скитлс тоже. Как же ужасно в горле стоит кашель, а еще привкус крови. На балконе свежо, пол почему-то влажный и пахнет елью. Неужели отец купил живую ель? Рановато еще для празднования нового года. Феликс жадно вдыхает воздух, наслаждаясь, тем, что еще может дышать. Скоро эта возможность пропадет. Он готов простоять последние дни вот так вот, с закрытыми глазами, ощущая на себе поцелуи утреннего тумана. - Феликс. - Феликс открывает глаза, потому что голос снизу вытаскивает его из прострации. - Ликс, опусти глазки свои. - Зря Феликс слушает этот манящий голос, потому что вслед за ним перед очами встает образ Хёнджина. Опять этот дьявол. - Спускайся ко мне, кое-что важное случилось. - Феликс не торопится спускаться, а точнее не планирует совсем. - Не дуйся, куколка, я не обижу тебя, буду молчать, пока ты не попросишь что-то сказать. - Феликса воротит от этот "куколка" Он прикрывает рот ладошкой. Он всего лишь куколка, игрушка, которой можно пользоваться. - Прости, Ликс, спустись, пожалуйста, я тебя поймаю. - Хёнджин выставляет руки вверх, но доверия это не внушает. Хёнджин же уберет руки. Феликс громко вздыхает и надеется, что эта встреча не кончится приступом. Его грызет совесть. Пожирает мозг, клюет почерневшую душу, но Феликс не может отказать Хёнджину, хотя знает, что тот все равно уберет руки. Хёнджин не поймает его. Никогда не ловил. Он хватает пальто, коротко целует брата в светлый носик и садится на перила балкона. Хёнджин терпеливо ждет, руки не опускает. Феликс жмурится и расслабляет тело. Если упадет, то вероятнее всего не умрет, но что-нибудь сломает. Это к лучшему. Но Феликс не падает, чужие крепкие руки хватают мальчишку, прижимая к себе. Он готов растворится в воздухе от того, как Хёнджин сейчас близко. Никогда он не держал Феликса. Он его поймал. - Ты же думал, что я не поймаю тебя? - Хёнджин отпускает Феликса на землю. Однажды я упустил тебя, не поймав, не могу не поймать снова. - Идем. Чувство дежавю накрывает до пят. Феликс немного тревожится о Сынмине. Тот проснется в пустой холодной кровати один, без худощавого тела рядом. Он не понимает, почему неземная сила тянет его к Хёнджину. Вскользь он осматривает его, пытаясь найти ту причину, по которой он его любил и восхищался. Феликс все прекрасно знает. Хван олицетворение сокровищ. Дорогие аметисты переливаются на дне его глаз, сапфиры такие же холодные, как и его душа, а губы алее гранатов. Он как самый дорогой изумруд, он целая изумрудная шкатулка - одна на весь мир. Жаль, только Хёнджин не считал Феликса своим драгоценным алмазом, ведь если бы считал, то в глазах Феликса они обязательно бы засветились. А так алмазы раскрошились на осколки, царапая внутренности. Хёнджин молчал, как и обещал. Было слишком спокойно, не дул ветер, только морозец щипал щеки. Феликс устал смотреть под ноги, потому что начинал путаться. Он поднял глаза к небу, мысленно улетая на пушистые облака. Там, наверняка, тепло и пахнет лучше, чем на земле. А еще там нет Хёнджина. Зачем-то Феликс повернул свои карие очи на Хвана и встретился взглядами. В его красивых омутах красивы были даже черти. Ему бы хотелось спросить куда ведет его на этот раз Хван, но почему-то уверен, что там нет ничего важного. Феликса снова хотят обвести, может пустить колкую фразу, чтобы он снова шел домой, задыхаясь от воздуха. - Я бы хотел каждый день показывать тебе места, которые мне дороги. - Хёнджин остановился на небольшом мостике. Людей было мало. - Здесь я нарисовал свой последний пейзаж. Ты бы красиво смотрелся на фоне заката и обшарпанного мостика. - Хёнджин слабо улыбнулся и прикрыл глаза. Что-то его тревожило, но Феликс знал, что Хван бесчуственный, его не может что-то тревожить. Он достал последнюю сигарету из кармана и закурил. Хёнджин жадно вдыхал воздух с примесью табака и слушал тяжелые вдохи рядом. - Ненавижу тебя, Хван. Феликс тоже прикрыл глаза, под веками начинало рябить, а в горле стоял ком отчаянья и непрошедшей болезни. Он почувствовал, как Хёнджин смотрит на него. Возможно осуждающе, возможно, недоверчиво. Да плевать уже как. Если бы Хёнджин сейчас скинул его в реку, то Феликс бы ни капли не разочаровался. Заслужил. Говорят, что страдания ведут человека к совершенству. Может быть, это было бы правдой, если бы все страдания были лишь частью жизни человека. Страдания не привели к совершенству Феликса. Где же опять он просчитался? Может, Феликс свято верит литературе и таит надежды, что вся романтика и прелести жизни бывают такие же, как и в мире искусства. Когда-нибудь он все же перестанет романтизировать и поймет, что если у него все плохо, это не значит, что у других все хорошо. - Люди настолько привыкли страдать, что называют это обыденностью. - Феликс смахивает пепел и делает новую затяжку. На другой улице женщина тащит мешки на спине, мальчик пытается продать сырные лепешки, торговец ругается с клиентом, замерзшая кошка ластится к ногам людей, не смотря на то, что ее безжалостно отпихивают ногами, бабушка пересчитывает копейки, чтобы хватило на багет, а на этой стороне стоит больной Феликс и понимает, что он так же привык страдать, как и все несчастные люди. Он такой же, как и все. Одинаковый. - Может, я и не достоин быть любимым, может, и правда мне лучше умереть, но я надеюсь, что ты не пожалеешь о тех словах, что сказал мне. Уже пожалел, Феликс. Уже. Что-то влажное и холодное приземлилось на миниатюрный нос. Феликс закрыл глаза. Вдруг померещилось. Снова что-то упало. Рой белых снежинок падал на светлое лицо, обжигая молочную кожу. Первый снег. - Последний снег. - Горько усмехнулся Феликс. Его, к несчастью, пришлось встретить с Хёнджином. Он достал из кармана обрывок от нотной тетрадки и поднес зажигалку к кончику. Слабый огонь быстро съедал буквы, а пепел уносился вслед за снежинками. "Феликс говорил, что сжигая что-то ценное в первый снег, они обрекают это на вечный покой и счастливое путешествие."Феликс последний раз прошелся глазами по буквам, чтобы запечатать их у себя в памяти.

Взлетают в небо дети птичьих стай. Я был когда-то так же беззаботен. Моя любовь умеет убивать. Твоя — сжигать. А значит, мы в расчете.