Зоопсия

Тем не менее, с сожалением она отмечала, что, несмотря на все короткие всплески страсти и эмоций, где-то глубоко внутри себя Лектер холоден, слишком холоден. Почти мертв. Видимая отточенность и некоторая чопорность манер словно служили темным покрывалом, накинутым на истинную его сущность, которая временами прорывалась то в излишне хвастливом рассказе («Ах, какой пир я устроил, доктор Дю Морье!»), то в секундной хищной гримасе, то в мрачном взгляде исподлобья, когда Ганнибалу случалось на секунду уйти в себя. Тогда она подходила к нему, ободряюще улыбаясь, притягивая к себе за галстук, заставляя наклониться и почти против желания целуя яркие, ясно очерченные губы, потом расстегивая верх рубашки и гладя плотную желтоватую кожу. Вначале он отвечал на ласки словно нехотя, но желание наконец прорывалось, когда он, почти рыча от нетерпения, скидывал с себя остатки одежды, подхватывая её, радостно вскрикнувшую от неожиданности, и нес на диван. Она любовалась его телом, которое, будучи не особенно мускулистым, почти худым, оставалось сильным и ловким, готовым к внезапному нападению. Он то прижимал её к подушкам, то приподнимал за бедра, входя сперва осторожно, а затем все глубже, заставляя полностью прочувствовать мастерство опытного любовника. Но если после очередного страстного соития она смотрела на себя в зеркало, видя на нежной светлой коже чуть припухшие царапины с темными, почти черными капельками запекшейся крови, то улыбалась, поскольку знала, что оставила на его теле не менее сильные шрамы, только с ним имея возможность полностью отдаться во власть желания. Отлично понимая, какую опасность и риск несет им полупрофессиональная-полулюбовная связь, они умели насладиться друг другом, не думая о завтрашнем дне, не строя иллюзий, не видя перспектив. Утонченная вежливость, отрешенная холодность и внезапные проявления сильной жестокой воли – все они складывались перед ней, как кусочки мозаики, в единый образ. Из темной дымки неопределенности, окутывавшей его фигуру, проглядывали то острые рога, то хищно изогнутый клюв, то белеющие клыки в пасти, издающей сдавленный глухой рык. Он, разумеется, не мог позволить себе рассказывать всю правду, постоянно балансируя между ложью и опасностью раскрыться, подготавливая пути к отступлению, изображая сожаление там, где испытывал радость, непонимание — где для Ганнибала Лектера все было предельно ясно. Она отлично чувствовала это, и вся гамма эмоций казалась ей лишь разыгрываемой хорошим актером. Понимание его тайной натуры шло исподволь, просачиваясь в случайных оговорках, в фальши, в которую он облекал свои описания, будто пропуская их сквозь кривое стекло. — Сегодня я жду к ужину одного старого друга, Беделия. «К ужину или на ужин, Ганнибал?», — думала она, одновременно кивая и говоря: — Надеюсь, процесс насыщения будет обоюдным? — И мне ужасно жаль, что я никак не могу заполучить себе на ужин вас, — отвечал он, мягко скалясь в улыбке, давая понять, что лишь шутит, одновременно подходя к ней сзади и игриво кусая за шею, словно вампир. Она, рассмеявшись, повернулась, но он был уже с другой стороны, вновь встав перед ней на колени и ловко, но без особой поспешности развязывая бант на её блузке. Словно смакуя каждое движение, он гладил её кожу, сравнивая её с шелком и кашемиром, с нежностью целовал грудь, затем по устоявшейся привычке стянул зубами кружево нижнего белья, раздвинув её ноги и деликатно пробуя на вкус её интимное место. Его язык, длинный и красноватый, проникал вглубь, затрагивая чувствительные точки, заставляя её вновь и вновь выгибаться от наслаждения, прижимая его к себе. Когда она поднялась с кресла, Ганнибал развернул её спиной, заставив опереться о кресло руками, а сам, феноменально быстро раздевшись, встал сзади, быстро и резко войдя, заставляя её вновь содрогнуться от смеси боли и наслаждения, а потом подаваться вперед, двигаясь сообразно взятому им темпу. Отдыхая через четверть часа на кушетке в углу её кабинета, он заботливо укрывал её лёгким покрывалом, она задумчиво склонила голову ему на плечо, гладя его грудь с чуть просвечивающими зеленоватыми венками, удивляясь мраморному, с едва заметной желтизной, оттенку его кожи. Так, их дела шли своим чередом: он преподавал, одновременно ведя нескольких пациентов. Временами находя время для упражнений другого рода, она также занималась частной практикой, собирая и готовя материал для описания синдрома формирования привязанностей. Не учитывая того, какую опасность может навлечь на неё излишняя проницательность и излишняя прямота, она, сама не ведая, встала на тот же путь. Один из её пациентов, обыкновенно казавшийся ещё более жалким, чем большинство запутавшихся в себе и потерявших тропу пациентов психиатра, кинулся на неё после выкладок относительно его состояния, показавшихся ему чересчур смелыми. Дело происходило, как это обычно бывает на приеме у психотерапевта, наедине, за наглухо закрытыми дверями. Он бросился на неё с ожесточением бешеной собаки, видящей в проезжающих мимо автомобилях больших и опасных соперников, претендующих на их место. Он взвизгнул, вскочив со стула и почти опрокинув её тяжелое кожаное кресло, пытаясь сомкнуть руки у неё на горле. Она закричала, вырываясь и с ужасом понимая, насколько бессмысленно взывать о помощи в полупустом здании. Его покрасневшее лицо с выпученными глазами нависало над ней, словно это она пыталась придушить его, а не он; тело вдруг стало казаться налившимся непомерной тяжестью, и, как бы много не читала до этого она о приступах панических атак, сейчас никак не могла освободиться от сковавшего её ужаса. Лишь титаническим усилием воли она смогла оторвать себя от кресла, стараясь освободиться от повисшего на ней обезумевшего пациента, к чьему разуму взывать было уже поздно. Только бы дотянуться до кнопки сигнализации или хотя бы тяжелой бронзовой статуэтки, чтобы на время оглушить его… но воздуха мучительно не хватало, в глазах темнело, попытка вдохнуть заставляла хрипеть от боли. Впоследствии она так и не помнила, как все завершилось. Кажется, через мгновение темнота рассеялась, и перед глазами мельтешила толпа — полицейские, медики в белых халатах, какие-то коллеги. Накатила ужасающая слабость и озноб, её начало трясти, но тут прямо перед глазами возникло другое лицо — то самое, со светлой челкой и взволнованно поджатыми губами. Ганнибал. Разумеется, он сразу примчался сюда, едва узнав о происшествии, и уже был тут, предлагая какой-то успокаивающий чай, ободряюще поглаживая её по плечам, обнимая со спины чуть позже, когда все ушли. Нападавшего на неё увезли в полицейское отделение, оттуда переправили на психиатрическую экспертизу, где он попал прямиком к доктору Лектеру, приложившему все усилия и задействовавшему многие связи, чтобы получить возможность протестировать его. Опустим происходившее после, напомним лишь, что вы ни за что не нашли бы живого человека, который мог похвастаться тем, что безнаказанно глумился и причинял вред дорогим сердцу Ганнибала вещам. Мертвого — другое дело. Беделия узнала об этом не сразу, но профессиональный долг и интерес, конечно, сразу потянул её спросить: — Я не знала, что вы будете заниматься им в отделении. Как он, доктор Лектер? — О, не стоит волноваться. Он мертв, — сообщил он ей походя, вежливо улыбнувшись. В этом коротком сообщении сквозило такое равнодушие и холодность, словно речь шла о некстати пролившемся дожде, а не о факте смерти человека. — Но как, Ганнибал? «Неважно, Беделия. Главное — что он мертв и больше никогда не может причинить вам вред». — Подавился собственным языком, сидя в одиночной камере, если вас так интересует. Она в ужасе отшатнулась, сидя на стуле. Кровь отлила от её лица, заставив застынуть в маске ужасающего осознания правды. Характер зверя вырисовывался всё яснее. Это происшествие ясно обозначило для неё то, чем она была для Ганнибала — его драгоценностью, небрежно притронувшийся к которой платил своей жизнью. Из-за этого ли страха, постоянной ли обоюдной занятости, они на время отдалились друг от друга, почти не встречаясь. Тем не менее, Беделия вовсе не пыталась забыть его, стереть из памяти, разорвать связь полностью. И, будучи честной с самой собой, признавала, что его поступок был ей в конечном счете приятен. Одновременно она наводила справки о нем, пытаясь больше узнать о его личности, почти устроив слежку. Двойственность черт позволяла сравнивать его то со зверем, то с ангелом: человек, добившийся всего сам, с безупречной репутацией, полной самоотдачей в профессиональных делах, не жалеющий времени и денег… возле которого, словно по прихоти судьбы, постоянно пропадают и умирают люди. Картина постепенно складывалась. Ганнибал, кажется, тоже догадывался о её размышлениях, но хранил в это время сдержанное молчание, никак не выдавая своё присутствие в её жизни. Он выжидал. Выжидал правильного решения. И она, оценив все «за» и «против», сделала его. — Ваш подход импонирует мне своей бескомпромиссностью, доктор Лектер. — Мы можем продолжить наши встречи? — Вне всяких сомнений. Вы можете просить настолько активного участия в вашей жизни и решения ваших проблем, насколько потребуется, — и она привычно ободряюще улыбнулась ему. Одиночество было для него не тягостью, а наслаждением, не бегством слабого от жестокости мира, а свободой в игре жизни. Но Ганнибал неоднократно признавался ей, что ищет людей своего рода, отчаянно и неустанно желая выяснить, возможно ли, что где-то ещё он найдет себе родственную душу. Желая найти человека тех же взглядов и принципов, он понимал, что идеализирует свои черты, желая видеть собственный приукрашенный портрет, но непрерывно бежал за ним, словно зверь, желающий ухватить собственный хвост. Беделия понимала проблему его поиска и желание найти соратника в этой борьбе против всех, потому и согласилась повторно на их совместные сеансы поиска путей. Она была в курсе его сложной игры с ФБР, затем — возникшего интереса к Уиллу Грэму, которого он называл то найденным другом, то любопытным объектом для изучения. И ещё до развязки затянувшейся игры, пешками в которой были человеческие жизни, догадывалась, чем обернется его привязанность к привлеченному агенту ФБР. Ганнибал умел обращать любовь к людям против них самих; любая привязанность его в итоге завершалась либо смертью, либо катастрофой для вызвавшего её. Лишь её участь быть уничтоженной миновала. Пока. И она, в свою очередь, так же отчаянно искала выхода, метаясь ночью на горячей постели, сминая светлые шелковые простыни, ощущая кожей опалявшее дыхание зверя, рыскавшего рядом. Если Уиллу он представал в виде оленя, чьи ветвистые рога грозили проткнуть очередную жертву, ей он виделся несомненно плотоядным существом. Кровь жертв, казалось, навсегда окрасила его изогнутые губы в неестественный красный цвет, вся еда вокруг него казалась их плотью, - оттого она избегала совместных трапез, к которым он настойчиво приглашал её, поскольку боялась причаститься его кровавому ритуалу. И она начала отлично понимать Уилла, который постепенно сходил с ума, сама временами считая себя сумасшедшей, негласно поощряя игру Ганнибала против ФБР и отдела Кроуфорда в частности. Возле Ганнибала все словно превращалось в дикий лес, куда не ступала нога человека, где царствовал единый закон природы: "Выживает сильнейший".