Лечебница Рейвенкрофта

В коридоре она столкнулась со спешащим Говардом и тот, завидев ее, тут же остановился, притормаживая на каблуках. Выглядел он мрачным и, судя по всему, искал коллегу уже давно. В руках он яростно сжимал папки с личными делами пациентов, предназначавшимися по просьбе Торреса для девушки, деформируя их содержимое. Свои папки она предусмотрительно спрятала за спиной, на всякий случай. — Аллен, где… тебя носило?! — он проглотил ругательство, когда мимо них пробежала одна из медсестер, и продолжил разбрасывать обвинения, когда та скрылась за углом. — Думаешь, мне нравится искать тебя? Нет! Врач безразлично кивнула, соглашаясь с ним. Она не вникала в суть предъявляемых обвинений, погрузившись в размышления о том, что могло довести сдержанного и педантичного диагноста до крайней точки. Может отказ одной из новых медсестер или на худой конец нового санитара — в этом богом забытом месте происходило много аморальных вещей и связь с другим человеком, и не важно, какого пола тот был, являлось меньшим из зол — интуитивно почувствовавших, что образ человека, выстраиваемый им годами, вовсе не соответствует душе. Может дополнительные часы работы, приписанные после появления шахтеров, из-за чего он не мог ухлестывать за сотрудниками больницы с такой же прытью. Может мелькания на фоне его отделения «психиатра-неумехи», как он называл ее за спиной, зная, что она все слышит, но сказать ничего не сможет. А может и все вместе. — Вы закончили? — ее нарочитая вежливость в голосе и официальное обращение, которыми он пренебрегал, злили его еще больше. — Да, — заскрежетал зубами тот. Вивиен кивнула. Вытащив из-за спины обе папки, она торжествующе преподнесла их кипящему от гнева коллеге и как-бы невзначай, но в тоже время намеренно потрясла ими перед его недовольным лицом. Врач была готова отдать все лишь бы еще раз увидеть, как меняется выражение лица мужчины: его красное лицо, покраснело еще больше и теперь походило на спелый томат; глаза загорелись недобрым огнем животной жестокости, его подбородок отвис, и лицо вытянулось как на картине Амедео Модильяни. Губы сжались в тонкую полоску, рот начал открываться и закрываться, как у выброшенной на берег рыбы. Диагност явно хотел многое сказать, но все оскорбления и возмущения застряли в глотке. — ЧТО?! — наконец взревел мужчина, в попытке выхватить папки из ее рук, но смог схватить только воздух и оступиться, т.к. девушка, предугадав его порыв, резво переложила папки в другую ладонь. Он задохнулся от наглости в свою сторону. — Да как ты посмела?! — Вы были заняты, — Аллен прокашлялась, когда мимо них пробежала Смит, напевая какую-то песенку, намекая о любвеобильности Холла. — А у меня были пациенты, которых нужно лечить. Наконец, довольно быстро взяв себя в руки, к удивлению психиатра, уверенной в том, что коллега еще долго будет напоминать ей раскаленный кипящий чайник, Говард протянул ей дрожащую от гнева ладонь. Он стоял молча, не говоря ни слова о том, что значит данный жест в его понимании, но она прекрасно догадалась о его желании узнать пациентов, которых она взяла для лечения. Это не сулило ничего хорошего, и эта была палка о двух концах. При любом раскладе диагност, так или иначе, получит свое, а вот в каких взаимоотношениях они с ним останутся — решать Вивиен. Папки опустились на протянутую ладонь. — Интересно, — подал голос мужчина, пролистывая бумаги. Когда его взгляд натолкнулся на фотографию Джейсона, он расплылся в довольной улыбке, подтверждая свою догадку касательно ее отбора пациентов. — Довольно интересные симптомы, — согласилась она, подходя ближе, и провела пальцем по выделенным строкам под громкое фырканье Холла, думающего, что это всего лишь попытка оправдаться. — Я не оправдываюсь. — Ну конечно, — Конечно, — голос врача похолодел и, выхватив папки, она двинулась по коридору, к палате, где ее уже ждал второй пациент. Аллен дошла быстро и только потом, схватившись за круглую медную ручку, услышала приближающиеся шаги коллеги, который неизвестно для чего спешил войти вместе с ней. Приоткрыв дверь, она остановилась, и он налетел на нее, болезненно ударяясь лопатками о дверной косяк. Его брови надломились в изумлении, и лоб исказила пара морщин. Вскинув голову, девушка хмуро очертила взглядом фигуру Говарда, и ее оправа сверкнула в последнем всплеске перегоревшей лампочки. Палата Джейсона разительно отличалась от палаты Квентина: внутри до ужаса было темно — и даже пробивающийся в окно солнечный свет не мог полностью осветить пыльную комнату, ложась только на подоконник, не желая теряться во мраке. Было холодно, до пара изо рта, несмотря на то, что окна внутри никогда не открывались и были основательно засверлены длинными саморезами после пары печально закончившихся инцидентов с пациентами. И неподвижно тихо, как в некогда забытой могиле, которую, впрочем, и напоминала палата. Как бы не вслушивалась психиатр, но даже в этой тишине она не могла услышать прерывистого дыхания пациента, и даже испугалась что за ночь, не справившись с пережитым потрясением, он мог умереть во сне. Но тут же успокоилась, когда увидела облачко пара взлетевшего вверх. Диагност щелкнул выключателем, и свет настольной лампы ненамного, но осветил пространство вокруг. В глаза врачу тут же бросилась пустота — койка, на которой лежал юноша, стояла прямо по центру, единственная. В углах стояли башни из коробок, которые санитары вытащили из других палат, когда сообщили об обвале шахт. И теперь эта комната напоминала склад, куда Джейсона запихнули, чтобы не мешался. Из-за этого ей еще больше хотелось помочь ему. Вивиен направилась к койке, осматривая Беннетта с ног и до головы: он был довольно высоким, выше любого из членов медперсонала, и из-за этого создавалось впечатление, что в кровати тот полулежал. Каштановые волосы, теперь торчали во все стороны, как иголки у ежа, после того как его подстригли санитары, но все также завивались на концах. Мешки под опухшими покрасневшими от слез глазами выступили отчетливее, отливая синевой, а на слегка впалых щеках застыли дорожки слез. Его взгляд был обращен к зарешеченному окну, но он не мог видеть и половины пейзажа, т.к. даже его голова была намертво зафиксирована ремнями, не говоря уже о предплечьях, запястьях, бедрах, лодыжках и груди, на которых отчетливо проступили характерные кровоподтеки и гематомы. Дрожащими пальцами перебинтованных кистей парень комкал лоскуты разорванной простыни, надрывая матрас. Ему было страшно. Действие успокоительного заканчивалось, и тот страх, что вчера был подавлен препаратом, возвращался, накатывая на него волнами. Распространялся по венам как тягучее вино, но вместо опьянения дарил юноше тревожность, паранойю и безысходность. — Здравствуйте, мое имя Вивиен Аллен, — врач невесомо прикоснулась к его плечу, стараясь не задевать заживающую царапину, привлекая к себе внимание. — Я… — Знаю, — хриплый, севший голос разносится по палате. Он поворачивает на нее загнанный дикий взгляд. Оценивает без тени страха, в котором только что задыхался, прожигает насквозь ненавистью и презрением, сжимает кулаки так сильно, что на бинтах тут же проступают рубиновые капельки крови, и пальцы начинают содрогаться в фокальном треморе. От полного злобой и отчаяния взгляда психиатру жжет виски, словно Джейсону одними только глазами хочется уничтожить любого, кто представляет для него прямую и явную угрозу. — Проверь ремни, — велит Говард, доставая флаконы лекарств. Аллен оглядывается на коллегу. Холл не смотрит, набирает шприц и будто напевает под нос какую-то песню, явно наслаждаясь своей работой. Просунув палец между ремнями и истертой в кровь кожей, она отмеряет, насколько их нужно ослабить, чтобы перестали тереть докрасна, но в то же время продолжали удерживать на месте и подкладывает между ними куски ваты. К голове не притрагивается. Юноша наблюдает затаив дыхание, как зверь, попавший в клетку и ждущий освобождения. Она разворачивается, натыкается на мужчину, несущего шприц и во всем его существе, в его темном взгляде видит не меньше, если не намного больше звериной неоправданной ничем жестокости, которая пересиливает все допустимые границы. Девушка резко встает перед ним, закрывая собой пациента, мертвой хваткой цепляясь пальцами за боковые ограждения с такой силой, что кажется, одного ее желания хватит, чтобы согнуть их. Но они остаются на месте, недвижимые, лишь отрезвляя ее холодом металла. Говарду это не нравится, и он готов много сказать ей по поводу ее детского своевольства, но поднятая вверх ладонь, призывает коллегу замолчать и внимательно слушать. — Мой пациент — моя работа. Он лишь хмыкает и, положив шприц на стол, оставляет их. Вивиен подходит ближе, рассматривая пожелтевшие этикетки нейролептических препаратов, с каждым новым названием шире открывая изумленные глаза. В шприце были намешаны Левомепромазин, Флупентиксол, Аминазин, Трифлуоперазин, Тиопроперазин, Хлорпромазин и Галоперидол, образуя смертельный коктейль для мозга, разрушивший его бы через полчаса, если не раньше. Психиатр склоняется над аптечкой, выискивая внутри легкие и безопасные лекарства и отыскав, набирает новый шприц, уверенная в его гуманности. Ее движения сопровождаются тяжелым дыханием Беннетта, тщетно пытающегося рассмотреть все то, что она делает. Когда их взгляды встречаются, она вновь чувствует его страх, наполняющий палату, и видит попытку скрыть предплечье от иглы. — Джейсон, — он вздрагивает от собственного имени, сжимая кулаки и смыкая зубы до скрежета эмали. — Я не могу даже представить насколько тебе страшно, но я хочу помочь. Я не могу пережить это вместо тебя. Но я могу прожить это вместе с тобой, если позволишь помочь тебе. Шахтер вглядывается в ее внимательный взгляд долго, выжидающе, выискивает подвох. А затем словно глубоко внутри него что-то ломается, и он отворачивает от нее слезящиеся глаза, поворачивая руку и разрешая ей делать все, что угодно. Девушка делает все быстро — ее движения отточены практикой, почти не ощутимы, потому что она не хочет причинять ему еще больше боли. Отложив шприц на почкообразный лоток, она подтягивает к себе деревянный стул, усаживаясь. Они молчат, размышляя о чем-то своем, и комнату наполняет напряженная тишина. Ее рот пару раз открывается, но слова не идут, и она каждый раз поспешно его закрывает, слушая, как ее дыхание разбивает тишину. Аллен не находит слов чтобы начать разговор, зацепиться за что-то, — за любую незначительную деталь в его поведении, в его внешности, в его характере, но он слишком закрыт — дабы юноша снова взглянул на нее, как если бы ничего не произошло, снова нашел причину улыбаться и смеяться. И лишь это дало бы смысл ей продолжать бороться. Причину, разбивать неприступную выстроенную стену, чтобы свет проник внутрь и осветил его израненную душу, давая парню множество причин продолжать жить. Она вспоминает их беседу с Квентином и понимает, что с Беннеттом также не получится. Слишком много различий между двумя людьми — и то, что разговорило одного, другого может заставить молчать. Психиатр также размышляет о том, захочется ли ему говорить с тем, кто держит его привязанным ремнями к больничной постели, в холодной, пыльной палате с решетками на окнах и пичкает лекарствами, и приходит к ответу — что нет. Они слишком разные: Джейсон — шахтер, оказавшийся погребенным заживо под завалами в шахте, переживший кошмар, который невозможно пожелать даже злейшему врагу, сейчас лежал прикованным в окружении людей, которым была безразлична его дальнейшая жизнь, и уж тем более им было неважно, как она закончится. Он хотел только чтобы все страдания как можно быстрее закончились, а каким именно образом, и в какой момент это произойдет — не имело никакого весомого значения. Вивиен принадлежала к числу немногих из врачей, сопереживавших всем пациентам, оказавшимся в беде, но на фоне остальных, любые ее поступки меркли, напоминая отчаявшимся в спасении пациентам жестокую шутку, и поэтому полностью сравнивалась с коллегами, получая в ответ на заботу и помощь только агрессию. Она тяжело вздыхает, решаясь начать разговор первой, готовая к молчанию со стороны ее собеседника. — Я могла бы принести пару книг, чтобы тебе не было одиноко, — она видит, как он сжимает челюсти, и спешно предлагает другую прерогативу, слушая, как кровь стучит в висках. — Или если ты не любишь читать я все еще могла бы принести виниловый проигрыватель и может мы бы смогли найти, то, что тебе понравится. Он до сих пор молчит, но психиатр продолжает. — Или быть может, если ты доверишься мне и позволишь узнать тебя ближе, мы могли бы открыть друг другу ту счастливую часть нашей жизни, воспоминания о которой вызывают улыбку. Девушка понимает, что затронула личное, но это единственное, что ей пришло в голову — она всегда плохо размышляла, когда нервничала по-настоящему до сильной дрожи в ладонях и подгибающихся коленей. Она хочет исправиться и изменить то, что сказала, но, кажется, делает только хуже, а слова продолжают лезть наружу, довершая вышесказанное глупой попыткой оправдаться: — Но ты всегда можешь предложить что-то от себя, и мне будет очень интересно сделать это вместе с тобой. Юноша все еще молчит, и Аллен видит, как бегают его глаза, пока он размышляет о чем-то. Подъем со стула дается ей тяжелее, чем она думает, но ей уже пора идти. Девушка вновь осматривает палату: захламленная и заброшенная, темная, холодная, не подготовленная к тому, чтобы внутри находился кто-то другой, она схожа с душой Джейсона. Взявшись за ручку и потянув дверь на себя, она сталкивается с ним взглядами и по-доброму улыбается. — До завтра, Джейсон, и доброй ночи, — прощание слетает с губ, и она выходит в коридор, не видя, как он замирает в попытке попрощаться с ней.