Сожаления, желания и предсказания
8 марта 2023 г., 13:13
Это был один из тех редких вечеров, когда Кокоми пребывала не одна в своих покоях. Случалось такое редко по нескольким причинам, но в этот раз звёзды сошлись так, что двое давних знакомых могут спокойно поговорить между собой. На туалетном столике близ края лежало два глаза бога — один гидро, другой — крио. Также там находилось пара шкатулок с повседневными украшениями для волос в виде плавников, чокер с лазоревой жемчужиной, а в третьей особый комплект украшений: серьги и некое подобие диадемы для волос сделаное из лучшего океанического перламутра, сапфиров и серебра. Всевозможных склянок с разными ароматическими маслами и кремами было достаточно мало, как и иной косметики. Зачастую у молодой правительницы острова не было времени для полного ухода за собой, как это делают другие девушки из аристократических семей, да и пользоваться слугами было не в её привычке.
Божественная жрица сидела на пуфике перед зеркалом. Её нежно-розовые волосы были убраны за обнажённые плечи, а сама осанка подчёркивала врождённую грацию девушка. По её волосам медленно проходился гребень, украшенный по образу и подобию храма Сангономии, в руках Цуюко, которая наслаждалась процессом расчёсывания волос, которые по сравнению с её были на ощупь как шёлк. Нередко гребень сменялся пальцами, а первоначальный процесс переходил в массаж головы, шеи и плеч. Сама жрица была родом с Ватацуми, но немалую часть жизни провела на Наруками ввиду семейных причин.
Кокоми и Цуюко были более близки, чем могло казаться со стороны. Так, с лёгкой руки Сангономии Цуюко не была привязана ко многим правилам храма, а сама жрица знала гораздо больше о Её Превосходительстве, чем любая другая живая душа. Их можно было назвать подругами, но связывала их отнюдь не одна дружба и служба храму. Даже сейчас, обсуждая насущные проблемы, их стиль общения был иным.
— Цуюко, — мягко обратилась к ней Кокоми, — Не расскажешь как сейчас обстоят дела между Горо и Рииной после того случая? — о всей ситуации в чайном доме Коморе она узнала из письма Аято, которому в свою очередь после допроса рассказал управляющий поместья. Не то, чтоб это было так необычно, скорее неожиданно по времени, как считала она, тем не менее в чём-то такой расклад дел вдохновлял её на новые стратегии и тактики.
— Ха-ха, — легко успехнулась Цуюко, — Если честно, то вроде бы они оба чувствуют себя некомфортно, но с другой стороны, и раньше они друг на друга засматривались, просто пить не умеют, — Кокоми даже повернулась к говорившей с неким удивлением, — Держите голову ровно, — руками направляя положение части тела в исходное, а затем продолжила. — Они не обвиняют друг друга, но, как мне кажется, им бы хотелось, чтобы всё случилось иначе. Хотя зная решительность генерала касательно каких-то моральных устоев, и если Риина будет достаточно сообразительной, то скоро мы услышим новости о том, что эти двое покоряют где-то вершины или даже о свадьбе… — и тут она притихла. Тема свадьбы была для неё триггером болезненных воспоминаний, от которых она и не хотела избавляться.
— Ты скучаешь по нему? — обе поникли, вспоминая одного и того же человека, который связывал их жизни. Но если для Цуюко этот вопрос был лишь напоминанием о днях, канувших в лету, то для Кокоми этот вопрос стоял и в настоящем, и в будущем. Будет ли она скучать? Будут ли все счастливые воспоминания саднить как незажившие раны.
— Да. — тихий ответ, сказанный полушёпотом.
Её уносило волной воспоминаний, когда она не была ещё жрицей Сангономии, а он был впервые на Наруками в качестве посла Ватацуми. Тогда им было чуть меньше чем нынешней Божественнной жрице. Он спас её от бандитов, а она помогла ему закончить все дела вовремя. Так начались их достаточно странные отношения, ведь она не сразу уехала с ним обратно на родину. Цуюко не знала его статуса и фамилии, лишь имя. Во время очередной их встречи, зная об отношении жителей Инадзумы к потомкам Бьякуякоку, молодой человек предложил ей последовать за ним, а после и раскрыл свою настоящую личность. Его мать, а по совместительству и Божественная жрица, приняла её в ряды жриц Сангономии, где были свои определённые порядки, но добросовестное исполнение правил она и не ожидала, замечая как девушка постоянно на закате убегала на свидания с её сыном. Их первоначально робкие обьятия перерастали в чувственные поцелуи и блуждающие руки, а затем и к жарким ночами. И одним лишь богам Селестии известно, как за всё время их нескромных отношений она не понесла. Цуюко была той, кто видела его ещё тёплое, но уже мёртвое тело, из которого вырвали сердце, и той, кто замораживал тела, благодаря только обретённому глазу бога, всех убитых в ту ночь, чтобы доставить их более или менее в целости до родных берегов.
Стоя рядом с его хладным трупом, девушка не могла выпустить свои эмоции на волю и лишь спустя пару часов перед похоронами её позвала к себе мать Кайсея, желая услышать что произошло, но, заметив ладони во льду и на шее крио глаз бога, женщине стала понятна такая реакция бывшей невестки на происходящее. Оцепенение. Боль. Если спустя пережитое Божественная жрица понимала, что с наступлением ночи она оплачет своего единственного сына, утраченное наследие своего мужа, то молоденькая девушка не сможет. Она боится принять факт его смерти. И лишь в объятиях женщины, которая водила по её волосам, прибранных с двух сторон косами, Цуюко разрыдалась. Её сжигала агония боли, как горят руки после обморожения, как будто ей вырывают сердце. Она искренне влюбилась в Кайсея, который стал для неё миром. После его похорон, у неё был выбор: остаться при Сангономии или же пойти своим путём. В какой-то из дней начала правления Кокоми, она пришла к ней и отдала свой глаз бога, сказав: «Это мой выбор. Пожалуйста, госпожа, заберите это».
— Если что-то, о чём ты жалеешь, Цуюко? — робко спросила наследница клана Сангономия.
— Да. — глубокий вдох, — Иногда, я задумываюсь: «Нужно ли мне было сказать ему, чтобы он не ехал?», «Как бы всё сложилось, будь у меня его ребёнок в чреве?» или же «Произошло бы всё это, устрой мы свадьбу раньше, чем планировали?», — она часто размышляла об этом в дни траура, частично виня себя в произошедшем. Гнев на убийц перекрывался болью утраты и чувством вины. — Мими, — она решила опустить все формальности, — Ты действительно его любишь? — она не ответила, но по взгляду и так был ясен её ответ. Она любила Аято до самых глубин души и разума. Цуюко всё поняла. — Тогда не жалей и не сомневайся в решениях, которые ты принимаешь.
— Что ты имеешь ввиду? — она покраснела, осознавая куда катится их разговор.
— Если бы только Кайсей сейчас был тут… — она печально выдохнула, — У тебя нет времени, как у этих двоих, чтобы разбираться во всём. И если всё дойдёт до того, что было у нас, то помни: лучше ощутить и попробовать всё с человеком, которого ты искренне любишь, чем с тем, за которого тебе придётся выйти замуж. Тогда тебе не придётся сожалеть о том, что могло бы быть. Не бойся своих желаний, — она коснулась губами её макушки, — Я не хочу, чтобы ты страдала потом, — Чёрные волосы упали на лицо потомка воли Оробаши. «Мне тебя не хватает», — с этой мыслью из глаз Цуюко полились слёзы, орошая кожу солоноватой водой.
***
Дела комиссии Яширо снова требовали присутствия главы в храме Наруками для обсуждения предстоящего фестиваля фейерверков с Гуджи Яэ. Не то чтобы это было в тягость для молодого человека, но такие встречи выжимали из него немало сил. Особенно после бессонной ночи из-за работы и всплывшей проблемы, которая уже была устранена. Храм на горе Його разительно отличался, как он чувствовал, по атмосфере. В отличие от Сангономии, здесь царила более нагнетающая обстановка, как будто бы что-то может произойти. Вероятнее всего, такое впечатление оставило Аято сама атмосфера острова, где никто и никуда не торопился, а люди были гораздо более дружелюбными. Несмотря на сфокусированность на разговоре комиссар Яширо часто не обращал внимание на собеседника, его взгляд был устремлён всегда куда-то вдаль или же веки были опущены. Несколько храмовых служительниц, сама Гуджи и господин Камисато с парой подчинённых, которые записывали весь ход разговора, помечая, что необходимо сделать Трикомиссии и в каком виде. То как он выглядит в своей повседневной одежде, как он держит свой корпус — всё это выдавало в нём не только стать, но и особую ауру, с которой стоило считаться. Ему понадобится лишь один жест, чтобы устранить всех и всё на своём пути. Тем не менее, Аято также понимал и важность манер, к которым было больше требований в высшем обществе, что играло ему на руку в сокрытии эмоций с ночного проишествия. Закончив обсуждение необходимых приготовлений все начали расходится, и Мико решила остановить молодого господина Камисато. «Что ещё потребовалось ей?» — пронеслось у него в голове. Отпустив всех подчинённых, он подошёл к Гуджи Яэ, которая смотрела в окно на простирающийся океан. Они остались одни. Никто не услышит их разговор. На лице кицуне появилась хитрая улыбка, а уши немного приподнялись, перед тем как начать диалог. — Можешь расслабится, Аято, — она обернулась на него. — Для чего Вы попросили меня задержатся? — спокойно спросил он, облокачиваясь на стену и скрещивая руки чуть ниже груди. — Слышала, что ночью в лесу Чинджу были убиты пару человек. До тебя не доходили эти слухи? — это был риторический вопрос. Она начала подходить к нему поближе, чтобы лучше понимать его эмоции. — Не думаю, что она бы обрадовалась, узнай, что ты — хладнокровный убийца? — на лице Аято проскользнуло секундное удивление. — Я не понимаю, о чём Вы говорите, госпожа Яэ, — пытаясь сохранить самообладание и все мысли и чувства при себе. Её пальцы скользнули по плечу, а сама она вплотную приблизилась к его уху. — Эх… Что касается личного, ты так и не научился скрывать от меня свои чувства, — она усмехнулась, — Милая жрица с Ватацуми, с которой ты гулял ночью во время фестиваля Иродори, или же её танец в том же лесу, — и, предугадывая его вопрос «Как?», Мико поспешила добавить, — На ней был твой аромат, как на тебе тогда её. Для обычных людей сия разница не заметна, но для таких ёкаев как я — это сразу видно. — лёгкий смешок, который заставлял почти всех почувствовать неприятный холодок по спине, — Это ведь была твоя нагината. — как будто подсознательно добавляя: «В территориях власти храма ничто не может быть скрыто». — Мне кажется, что при всём моём уважении к Вам, моя личная жизнь Вас не касается, — из его уст это прозвучало угрожающе и в то же время тихо. — Тем не менее, твои действия могут отразится на положении дел в Трикомиссии, если не будешь осмотрительным, — она ходила вперёд-назад, а затем снова приблизилась к нему, — Будь осторожнее, Аято. Я снова не смогу спасти тебя и твой клан, — она прошептала, а затем отошла. У кицуне была ещё порция информации, которая была не предназначена для чужих ушей и была лишь домыслами событий, произошедших с покойным наследником Сангономии. Зачем она ему рассказывала? Но Мико была настроена серьёзно, так как в обстоятельствах скрывались более глубокие мотивы, которые могут иметь в будущем последствия. Гуджи храма Наруками не скрывала и корыстных целей: её желание повлиять на другую сторону путём душевной связи понимали оба собеседника, хотя второго это порядком раздражало. Услышанное действительно удивило его, но с другой стороны казалось, что было ещё что-то, о чём даже Яэ не знала, как будто паззлу не хватало деталей для полной картины. Аято спешно покинул храм Наруками. Произошедший разговор всё ещё прочно застревал в его мыслях по дороге до поместья. Молодой человек пытался сопоставить факты друг с другом, добавляя к ним личные разговоры с девушкой. Стоило ему представить её образ, он начинал тонуть в приятных воспоминаниях, теряя нить рассуждений. Он собирал все остатки самообладания, чтобы понять происходящее. Она, вода, звёзды, отметины на шее, глаз бога… Вот оно. Вокруг возлюбленной всегда была особая аура, когда она находилась на водной глади, причём с ней не было глаза бога, как будто ей не нужна была сила богов для владения магией, а сама сила течёт в её венах. Только сейчас до него начало доходить, для чего вырвали тому парню сердце, но сама мысль о дальнейшем применении была отвратительна. Но тут до Аято дошёл и иной смысл слов Яэ Мико — среди кланов Трикомиссии ещё были приверженцы идей Куджо Такаюки, а Кокоми могла стать для них новой мишенью, ведь устранив её они добьются как тотального контроля над островом, что позволит им использовать людей Ватацуми как рабов, так и то, чего не смог достич бывший глава комиссии Тэнрё. В Трикомиссии были странные взаимоотношения. Если комисии Тэнрё и Канджо зачастую поддерживали друг друга во всех принимаемых решениях, то Яширо стояла отдельно, имея диаметрально противоположное мнение о ситуации, и могла надеятся только на поддержку храма Наруками. И в данной ситуации храм оказывал сию поддержку, так как любое нападение на Божественную жрицу могло стать поводом к новой гражданской войне, только более ожесточённой, учитывая популярность Сангономии среди жителей острова, солдат Сопротивления и людей, которые бежали с Инадзумы во время Охоты на Глаз Бога. А их романтические отношения могут стать очень хорошей отговоркой для других двух кланов, случись что-либо с девушкой. Будучи в своей комнате молодой господин Камисато наблюдал за рыбками в аквариуме. Как ни странно такое примитивное действие расслабляло его мысли также, как пребывание на Ватацуми расслабляло тела и души многих. Для него же антидотом была Сангономия: её мягкий шёпот, её дыхание на своей шее, так тонкие пальцы очерчивают контуры лица и рельеф его тела. Сгрести в охапку и не отпускать, чтобы она могла слышать как бьётся его сердца, а он мог вдыхать аромат её волос, как в ту ночь. Целовать без устали каждый сантиметр её тела и наслаждатся её реакцией, пожалуй, было одним из не самых чистых мечтаний Аято, но взамен он был готов стать рабом её желаний. Засыпать в объятиях любимого человека говорят благодать, и молодой человек не мог с этим не согласится, но ещё большая благодать, как ему казалось, отдать всего себя тому, кому принадлежит твоё сердце, и он был готов ко всему, чтобы не стояло у него на пути. Несмотря на достаточно хрупкое, на первый взгляд тело, в девушке была сила, которая способна уберечь её от опасности и она не нуждалась в той защите, которой он хотел её окружить. Тем не менее, Аято чётко осознавал, что в одной его руке должна лежать катана в случае опасности. Он убьёт любого ради неё, лишь бы её руки не были в крови также, как его.***
Вспоминая свою последнюю встречу с вассалом в Токоёкоку, самым запоминающимся местом стало Дайничи Микоши. Мими не могла не восхищатся творением людей, которых оставили боги в глубинах океана. Энканомия стала центром пересечения Трёх Миров, которым не удавалось прийти в равновесие как из-за алчности людей, так и из-за господства элементалей и опасности со стороны Бездны. Однако именно в некогда существовавшей Бьякуякоку были чистые элементальные потоки, с которыми она могла резонировать, изучая свои силы. Также сохранившиеся в целостности многие писания и целый язык, который был утрачен представлял интерес для девушки. Цуми, последний вассал Энканомии, всячески помогала Божественной жрице Сангономии не только познавать язык и историю, но также и разобраться с её нечеловеческой природой. Да, клан Сангономия был представителем людей, но даже они не были обычными: долголетие, особые силы, которые слегка отличались от человека к человеку, но больший вопрос у обеих вызывали вещие сны девушки по ту сторону раздела. — Кокоми, — окликнула ей Цуми, которая шла с книжкой в руках, но уже без маски на лице. — Давно не виделись, — она мило улыбнулась, идя на встречу. — Эта книга — личный дневник одного из первых Божественных жрецов клана Сангономии, когда люди жили на два мира. — вассал начала объяснять. — Помимо уклада жизни есть ещё пара заметок. Не хочешь взглянуть? Я переведу, если что. Сангономия взяла книгу и начала читать помеченные фрагменты записей. «…Уже давно меня преследуют странные ощущения, стоит мне зайти в территории Тёмного моря. С одной стороны — это лёгкость в теле, как будто всё тело преисполняется энергией и я могу свернуть горы. Но с другой — я вижу сны. Странные сны. В одном из них я видел смерть своей сестры, в другом — наводнение форта Мумэй. Но один сон меня смутил: я увидел беременную женщину подле себя, как будто бы это была моя жена…» «…Майя носит моего ребёнка под сердцем. Я счастлив, но с другой стороны я чувствую, что она не переживёт роды нашего мальчика. Каждый раз, как я спускаюсь в Энканомию, я как будто бы знаю, что может произойти…» Написанное коррелировало с состоянием, в котором пребывала девушка, но значило ли это, что она видит будущее? Или возможные события? Этого ей знать было не дано, но вспоминая последние сны в Энканомии, она задумывалась, как они менялись с течением времени. Цуми заметила на лице жрицы замешательство, которое было более чем объяснимо. Но тогда почему во всех её снах была синевато-сиреневая бабочка, подстать цвету её глаз? — То, что ты видишь — будущее, которое возможно при текущих решениях. Оно не реально, но и не выдумано, — начала говорить Цуми, вспоминая объяснения лордов вишапов, — Не каждое решение изменяет судьбу, но есть те, от которых зависит всё. Эти слова гуляли в размышлениях Кокоми, когда та оставалась одна после тяжёлого дня на пляже, любуясь ракушками, звёздами и луной. Кто-то по небесным телам мог определять судьбу и говорить, что её невозможно изменить. Были люди, твёрдо уверенные, что они — сами кузнецы своих жизней. Девушка же просто задумывалась о том, что она видела в снах. Хотела ли она той жизни, что предсказывалась ей? Возможно. Знает ли она, что может поменять всё? Не имеет никакого представления. К разговору с Цуми примешивались и последние яркие события, тоска по любимому, сожаления Цуюко. Всё, что она может сейчас сделать — ждать письма Аято, наблюдать за происходящем и познавать всё, что возможно.
