Благородный кипарис и жемчужное море

      Тишина… В этом белом тумане была лишь тишина… Он шёл по едва заметной тропинке, буквально вслепую, непонимая происходящего вокруг. Меж тем каждая клетка его тела ощущала нарастающее, но вместе с этим и умироторённое, давление, как будто он держал путь не прямо, а спускался всё ниже и ниже. Тишина становилась всё более и более звенящей. Шаг… ещё один… ещё один… Он не знал сколько уже прошёл, сколько ещё идти и, главное, почему он снова оказался в этом месте и зачем.       Среди пустоты начала всё отчётливее виднеться развилка, которая ничем не была обозначена. Тело начинало покалывать, вызывая дискомфорт, ощущаемый как сотни тонких игол касающихся голой кожи. Окружавший мужчину туман как-будто медленно проникал в его разум. Но подходя всё ближе и ближе, белая дымка окрашивалась пятнами в разные цвета, а ноги всё больше подкашивались.       Наконец он добрался до конца прямой дороги. Ответвлённые пути были по-своему уникальны, но их разницу он не знал, однако каждая из дорожек была как будто скрыта за занавесом, которого можно коснутся. «Это твоё будущее,» — прозвучал в его голове голос, — «Ты можешь выбрать логичный путь,» — её рука указала на левую сторону развилки, — «А можешь выбрать интуитивный,» — вторая ладонь указала на правый занавес. «В чём их разница?» — в недоумении спросил путник, — «И, главное, кто ты?» — его синие глаза холодно сверкнули. «Кто я — не имеет особого смысла: я могу быть как той, что существует вне времени и пространства, как и той, что лишь видит во снах лежащее впереди.» — её вкрадчивый голос мог многих заставить оторопеть, но сильных людей это не касалось. Казалось, её голос был даже слегка ироничным, когда она решила продолжить. — «Но для тебя я всего лишь помощник на данный расклад событий. Не более и не менее», — небольшая пауза, — «В отличие от реальности, здесь ты можешь познать исход обоих своих решений.» Мужчина смотрел на неё с интересом и недоверием, но уже упав на колени из-за усталости. С появлением голоса всё, кроме белого тумана испарилось, а тело стало как будто легче в сотни раз. Её невидимая рука подтолкнула за левую ширму. «Успокойся, мы останемся только на входе».       Всё его тело будто проткнули тысячью кинжалов, кожа болела как не в себя. Однако в отличие от пути до, он не ощущал тяжесть, которая бы сжимала его, столь сильно, как на всём пути до. Боль была невыносимой. Она доводила до отчаяния, потом до агонии до тех пор пока не останется ничего. Он чувствовал, как его внутренности испепеляют его, заставляя ненавидеть себя. Голова раскалывалась, но с наступлением полной пустоты пришла и апатия. Молодой человек знал, это — лишь проекция его же сознания, но ощущения были всё более и более реалистичными. «Это путь логики и чести. Путь, который заставит тебя потерять почти всё и опустит на самое дно,» — она вздохнула, — «Но при этом выборе ты не будешь особо тягаться с чувством вины, так как ты сделал всё правильно, всё, как от тебя и ждали», — её ладонь закрыла его глаза и перенесла обратно к развилке.       Незримая сущность дала пару минут путнику прийти в себя, перед тем как поместить его в закулисье иного пути. Здесь, на удивление не было боли: кожа не горела, ничего не резало его, но лишь ощущалась тяжесь в груди и на фоне полного умиротворения, даже тоска. Тяжесь в груди то усиливалась до невозможного, что молодой человек падал ниц, то становилась легче, но не уходила, однако дорога перед ним была вовсе не прямой, как на другом пути: она извивалась, менялась то вверх, то вниз, то вилась кольцами. «Это путь сердца и души. Путь, на котором ты отрекаешься от старой жизни и всех, кто с ней связан,» — напевно произнесла незнакомка, — «То, за что тебя осудят или будут считать пропавшим. Здесь ты будешь счастлив, но с постоянным чувством вины за своё решение, которое будет преследовать тебя,» — она вздохнула, возвращая его на перепутье.       Внезапно на разделение троп оказался камень, покрытый водорослями и стоящий, казалось, в воде. Мужчина мог лишь наблюдать, пытаясь обдумать всё происходящее, несмотря на произошедшее. Тусклый синеватый свет озарил появившийся камень, чем-то напоминавший даже надгробие, а затем показался силуэт девушки, чьё кожа была такого же белого цвета, как и её одежда — небольшой ночной рубашки с тонкими бретелями, едва достигающее середины её голени. Волосы были распущены, а на лице была прямая, но не пышная чёлка. Это был призрак, он понимал это прекрасно, но что он чётко увидел и что его поразило — глаза говорящей. Эти глаза он мог узнать из тысячи, но не успев задать и первый вопрос, он всё же частично начал получать ответы. «Я всего лишь один из сотни тысяч осколков Токоёкоку, с которым тебе выпал шанс встретится, по непонятным мне причинам,» — она подобрала одну из ног к себе поближе, а её глаза даже не смотрели на него толком, уперевшись куда-то. — «В тебе есть особенность, какая есть у людей живущих при свете звёзд теперь, возможно кто-то из твоих предков был или это воля судьбы.» — она подняла свой взор на «гостя». Окинув его взглядом, её взгляд стал более строгим, — «Запомни, выбрав одно — ты навсегда отказываешься от другого. Что из двух путей ты выберешь — покажет лишь время, однако…» — она встала и в мгновение ока оказалась слева от него так, чтоб он не смог увидеть её лица, но отчётливо услышать, — «В любом случае, твоим первенцем будет сын», — после чего её тело распалось на тысячи крупиц света.

***

      Мятые простыни, где-то рядом с футоном стоит небольшой иссёбин, освещаемый как и всё пространство комнаты парой свечей и лунным светом. Длинные тонкие пальцы рисуют неизведанные тропинки на мужской груди, на которой лежит и женская голова. Открытое обнажённое плечо было усеяно следами от ногтей, когда как на шейном изгибе красовался след от клыков. Мужские руки были раскинуты посторонам будто получая небольшое расслабление. Грудь вздымалась вверх-вниз, голова лежала на подушке, уткнувшись взглядом в потолок. Его тело получило разрядку, но голова — почти что нет. Туча размышлений и всплывавших вопросов не хотела оставить его хотя бы на этот вечер.       Они подолгу могли так лежать, если оставались на ночь у друг друга, и становились эти встречи всё чаще, хотя имели самые разнообразные окончания, однако сегодняшний вечер был непохож на предыдущие. Девшука могла понять о чём думает её партнёр, но с другой стороны ей была присуща одна из черт — не задаваться вопросами по типу «А почему?», «А что, если?». Мягкие её губы коснулись его ключицы, в попытке не столько привлечь внимание, сколько показать, что он не должен в одиночку всё разгребать. — Горо, ты в порядке? — спросила жрица храма Сангономии. На её голову легла мужская ладонь, чьи пальцы начали играть то с волосами, но с голой кожей. — Да… Нет, — выдохнул генерал, пытаясь собрать осколки сознания воедино в реальность, — Не знаю. Я тщетно пытаюсь понять, почему я не имею права сопровождать госпожу? — слова звучали немного сумбурно. — Ведь не только молодой господин тогда погиб, но и мой брат. — тишина. — Дорогой, — она редко так к нему обращалась, но в этом было что-то такое, что могло его перещёлкнуть, — Не думай, что Её Превосходительство сделала это без ведомых причин. К тому же, — её рука скользнула ниже, — ты и сам должен понимать, что сейчас у тебя не простое время, — немного усмехаясь, намекнула Риина. — Не пытайся думать за других. Это не работает постоянно, а ты — не сыщик, что ищет преступников, — она приподнялась на ладонях, почти повисая над ним. — Ничего не болит? — спрашивает молодой человек, попутно проводя пальцами по следу на шее. — Надеюсь моя звериная часть тебя не слишком напугала, — смущённо дополнил он, отводя взгляд. — Это было… Необычно.? — то ли задалась вопросом, то ли ответила девушка. Она придвинула свой лоб к его, засматриваясь лазурными глазами. Его руки проскользнули по её телу вниз, опуская покрывающую простынь. — Горо? — Извини, — он чувствовал себя ещё более неловко, но ничего не предпринимая в дополнение к своим словам. — Я не знаю, зачем я вообще сейчас об этом думаю… Просто есть много вещей, которые не имеют какого-то объяснения. И я говорю сейчас не только о Божественной жрице. — в его глазах появился огонёк решимости противостояния такому типажу людей. — Я не считаю, что что мы делали и делаем ошибкой, но иногда мне кажется, что есть что-то неправильное в этом. — ещё с того раза в чайном доме Коморе, генерал острые уши пытался обмозговать все личные вопросы и проблемы, — Что если… — его фразу прервал резкий затяжной поцелуй с привкусом алкоголя. — История не любит сослагательного наклонения, Горо, — нежно произнесла она в перерыве от дорожки поцелуев на его шее, оставляя пару бордовых цветов на бледной коже. — Всё случается по причине… Ведь это не было никогда моей мечтой — быть жрицей в храме Сангономии, — она горько улыбнулась. — Тем не менее, ты всё же не совсем и жрица, — усмехнулся впервые за вечер молодой инумими , прижимая к себе достаточно подтянутое тело. — Как ты получила этот шрам, Рин-чан? — его палец спустился вдоль грудины и остановился в паре милиметров от самого следа под грудью. — Неужели… — Я была на той войне, — голос помрачнел. Она выпрямилась, поворачиваясь спиной и убирая волосы. На коже виднелась бледная точка шрама неподалёку от позвоночника, который виднелся из-под неё, — В меня попала стрела насквозь. Лишь чудом она не задела ни лёгкие, ни сердце. В итоге большую часть времени повалялась в покоях Её Превосходительства. — она почувствовала горячие губы на месте шрама и крепкие ладони на своей спине, не сумев подавить вздох. Дыхание испепеляло её кожу, пока слегка влажный нос щекотал её по рёбрам. — Прости, — в перерывах произносил Горо, — Впервые это время… Я без лекарств… Не могу сопротивлятся…       Животная натура начала превалировать над человеческим «я», погружая молодого парня всё глубже в ощущения и инстинкты. Кровь бурлила в венах, заставляя кожу выделять феромоны. Выпитый до этого алкоголь уже не спасал, разложившись в организме. Подмяв девушку под себя, он вглядывался в её озоные глаза, замечаля постриженые по шею волосы, окрашеные с внутренней стороны в белый цвет. В такие моменты, человеческое «Я» генерала начанало доминировать. Он пытался отдышаться, как будто воздуха в комнате не было совсем. Наклонившись, его клыки приземлились аккурат в оставленный им же след, словно вожак, помечающий свою пару. Он прокусил до первых капель крови, начав зализывать рану.       Руки девушки перемещались со спины к его волосам, проводя по шерстяным ушам, зарываясь в них пальцами. Утопая в моменте, она ничего не говорила, а при укусе даже не поморщилась. Жрица решила полностью доверится мужчине, который решил вознести её до небес. Судорожно глотая воздух, её ногти и в прошлый раз расцарапали его спину, но в этот раз они лишь добавляли узоров. Отдёрнув свою руку, она положила ладонь ему на плечо и лишь соблазнительно произнесла фразу, которая сняла все ограничители с него: — Ещё один раз до утра?

***

      «Никогда не заводи себе врага, если ты сам себе друг», — подумала про себя генерал-тэнгу, наблюдая уже второй час за происходящим слушанием, — «Особенно, если этот враг оказался волком в овечей шкуре». Сие умозаключение родилось после наблюдения за Божественной жрицей, от которой как и в прошлый раз у неё шёл холодок по спине. Помимо молодой девушки, единственным, кто также был и заинтересован, и в то же время отстранён эмоционально была Сёгун, следившая из тени за происходящим разбирательством, лишь давая слова трём сторонам: обвиняемым, потерпевшим и нейтральным.       Из того, что было сказано, помимо грубостей со стороны её приёмного отца, Сара могла резюмировать следующее: Сангономия Кайсей прибыл в Рито на пару недель для изучения картографии от моряков из Ли Юэ, параллельно с этим проводят расследование по похищению детей с Ватацуми. Помимо похищений был вопрос насильного помещения молодых девушек такого происхождения в район Красных фонарей, причём помощница Сангономии сама чуть ли не попала в эти сети, если бы не Кайсей. В отличие от предыдущих разов его пребывания на Рито, в том случае он решил воспользоваться методами частных детективов, нежели прямой запрос в Комиссию Тэнрё. Более того, его проживание на Рито было затруднено представленными стороной потерпевших документами, в которых прописывалось, что проживание предыдущего де-юре Божественного жреца изменилось на штаб Международной Торговой Организации.       Другими двумя убитыми в тот день жителя Ватацуми были охранник Кайсея и его верный друг — Ичиро, и сын генерала Хори, занимавшийся в то время написанием книги о Инадзуме и её особенностях как для жителей Ватацуми и ранее Яшиори, так и для приезжих извне учёных. Из всех троих, последний пострадал почём зря, так как по факту не должен был присутствовать на той встречи, если бы он не назначил чуть ранее переговоров интервью с Такаюки. Таким образом, если даже двоих комиссии удастся каким-то необъяснимым образом выставить как преступников, то одну жестокую смерть, они списать не смогут.       Сара прикрыла глаза, восстанавливая ход событий, пока был объявлен перерыв. Не стыковались пару моментов, которые произошли за день до произошедшего. Господина Сангономию видели только в ювелирной лавке близ Теншукаку, в ресторане «Ую», а затем у берега моря и всё это было только во второй половине дня. Причём в ресторане и на пляже он был в сопровождении молодой леди, а в ювелирной лавке — один. В то время как местонахождения Ичиро были достаточно известны: с утра он был на плен-эре вместе с двумя другими художниками, затем его видели в Ханамидзаке, а вечером гуляющим у лавок на Рито. Всё это вкупе противоречило высказыванию о том, что они готовили мятеж. Тем не менее тэнгу ждала одного факта, который бы объединил две ситуации — зачем нужно было похищать детей с Ватацуми и зачем вырезали лишь Сангономии Кайсею сердце.       Сидевший всё это с невозмутимым взглядом комиссар Яширо в сердцах хотел послать все условности и правила приличия к чертям, наблюдая за прекраснейшим в его глазах созданием, которое едва могло сдерживать свои эмоции. Ему не хотелось разбивать ей сердце, но он уже знал, что он сделает это сегодня, когда начнутся результаты расследования нейтральной стороны. Молодой господин Камисато знал, где был её брат за день до тех событий и причину похищения детей комиссией Тэнрё совместо с комиссией Канджо, но раскрытие правды причинит ей боль. Боль не только от понимания произошедшего и раскрытие старых ран, но и от понимания того, какая была ноша у Кайсея и её тётушки, которая для неё была как родная мать. Как же он хотел её обнять её, спрятать от этого прогнившего от власти и денег мира в своих руках и своём поместье. Даже убежать с ней на Ватацуми и не пускать на Наруками ни под каким предлогом, выполняя за неё её же некоторые дела.       Но он не мог. Не мог обнажить харан, не мог заградить собой от пронзающих взглядов. Его руки были связаны. Связанны всё из-за того же Такаюки. Аято подавил в себе непроизвольное сжатие кулаков. Он ненавидел его так, как ненавидят заклятых врагов, но он ничего не мог сделать. Проявление эмоций — выдало б его слабости, что было непозволительно. Вскройся правда и больше всего пострадает его драгоценная младшая сестра. Ему будет всё равно на презрение, потерю титула — он сбежит туда, откуда его не достанут, но её втягивать он не имел право. В данных момент он хотел бы сломать будущее господина Куджо, как тот сломал его, но это было невозможно. Этот мерзавец — лишь пожилой человек, доживающий свой век, но он не мог рисковать — ему есть что и кого терять.

***

— … Позвольте мне, как правителю Ватацуми выбрать для него подходящее наказание, — раздался холодный как ледник голос, после слушания дела и вынесения вердикта. — Не имею возражений, — ответила сёгун, окидывая жрицу вопросительным взглядом. Сейчас была сама Эи, а не её кукла, которая и вынесла финальное решение, передав его своей создательнице. — Но позвольте поинтересоваться, леди Сангономия, что именно вы хотите сделать. — Эи впервые видела перед собой главнокомандующего Сопротивления, нежели жрицу с другого острова со своими культурой, народом и историей. — За похищение детей ради экспериментов, за вовлечение девушек и детей Ватацуми в проституцию и буквальное рабство, а также, — она сглотнула, пытаясь сдерживать все свои эмоции и силы, — За зверские убийства советника Ичиро, Хори Суи, а также предыдущего Божественного жреца — Сангономии Кайсея — единственное, что он может получить, — пауза, которая даже самых стойких заставила уже побаиваться, — Месть крови. — эти слова эхом отражались в головах у всех присутствующий. — Я прошу покинуть зал всех тех, кто связан с этим человеком, — добавила Кокоми, не оглядываясь по сторонам.       В зале оставались лишь те, кто приехал с ней, а также сёгун, которая наблюдала с интересом за происходящим. Ей нужна не тяжёлая тишина, а беззаботный шум плескающих волн. Ей нужен не тусклый свет в Теншукаку, а яркий свет звёзд в Сангономии или же свет от Дайничи Микоши в Энканомии. Всё услышанное сегодня было подобно аду наяву и при жизни. Она слышит шаги вокруг себя, но не смотрит — не видит, словно на ней шоры. Она горит, горит от боли, сожалений и гнева, но никто не должен видеть её эмоции. Не здесь и не сейчас, когда вокруг лишь те, кому доверять нельзя.       Она может убить его по-разному: отравить, задушить, вонзить клинок в его тело или же использовать глубинное давление, однако не может и не хочет. Сделав так она не заставит его почувствовать всю боль. Сделать инвалидом — не вариант — это лишь станет бременем его детей, которые не были во всём этом замешаны, особенно младший из сыновей. Его Кокоми считала добропорядочным человеком, хоть и не особо подходящим на роль временного главы клана. Её желание было одним — принести перед смертью страдания лишь ему. Она не может никому взглянуть в глаза. В руках лишь небольшой пузырёк с чёрной жидкостью. Часть её не хотела убивать ради убийства, даже если это вынесение приговора. Сейчас не война…       На её плечо опустилась тяжёлая, но по-отцовски тёплая рука. Девушка вздрогнула, будто выходя из транса. В её горле стоял ком. Кто она? Лишь замена её брата. Груз её положения обязывал её быть стойкой, сильной духом и иметь ледяной рассудок, но правда в том, что она никогда не была такой и происходящее сейчас об этом прекрасно говорило. В воздухе висели пузыри, созданые потомком Сангономии, которые начали замораживаться Цуюко, дабы не навредить самим себе и не разрушить этот дворец. Во время похорон Кайсея было всё хуже, так как никто не понимал, что делать с подростком, который не только не контролирует силы, но и эмоции которого владеют всем. — Ваше Превосходительство, — мужчина подошёл и встал перед ней, не отпуская руку с её плеча, но немного наклоняясь, пытаясь поймать взгляд правительницы. — Генерал Хори… — полушёпотом произнесла Кокоми, в голосе которой можно было уже слышать слёзы, несмотря на каменное лицо и позу. — Дайте мне этот пузырёк, — он вздохнул, обращаясь к ней также полушёпотом. В его взгляде можно было прочесть многое, однако на стратега он смотрел с теплом, пытаясь снять хоть каплю ответственности с хрупких плеч. — Я сделаю всё за вас, — она подняла свой взор в его чёрные как смоль глаза. В её взгляде считался вопрос «Почему?», — В отличие от меня, старика, потерявшего сына, у Вас ещё вся жизнь впереди. Вы не должны испытывать муки совести за сегодняшнее. Меня, как и Цуюко, как и Вас переполняет ненависть к этому человеку, но всю ответственность за свершения крови я возьму на себя, — она всё также безмолвно спрашивала «почему?», отдав ему флакон, — Когда-нибудь, когда у Вас на руках будет собственный ребёнок, вы поймёте сегодняшнее.       После этого генерал Хори подошёл к сидящему на коленях Куджо Такаюки, чьи руки были связаны за его спиной и на время вердикта привязаны к щиколоткам. Грубо подняв его голову за волосы, сначала он врезал ему, а затем через силу залил жидкость. Послышался вопль боли, исходивший из главного виновного сегодня — остальным был вынесен гораздо более мягкий приговор. Цуюко смотрела некоторое время на мучения нелюдя, разрушившего её жизнь окончательно и бесповоротно, после чего решила поспешить вывести Сангономию из помещения. Они прекрасно знали, что мучения долгими не будут: то, что в него влили было своего рода концентратом татаригами — болезнью, которой подвергались все жители Инадзумы — проклятие бога, который защищает народ с глубин Токоё.

***

      Уже была ночь. Несмотря на то, что делегация с Ватацуми изначально была приглашена в поместье Камисато, генерал Хори решил переночевать в чайном доме Коморе, заглушая боль и отмечая конец истории большим количеством алкоголя. Цуюко решила переночевать на Рито, где были её лучшие воспоминания с Кайсеем, помимо родного острова. Там, где она могла смотреть на волны, пока по её щекам текли горячие слёзы.       В спальне Аято крепко сжимал Кокоми в объятиях, которая не сдерживала свои эмоции. Она не могла и не хотела, но за это её никто и не винил. Взгляд Аято был диким: с одной стороны он должен быть её опорой, с другой стороны он и сам выпускал свои эмоции, но далеко не все, боясь причинить ей вред. Алкоголь подействовал наверняка, освобождая от многих барьеров. Но тут он услышал то, что вообще не ожидал услышать от своей возлюбленной: — Воспользуйся мной, как самой развратной девушкой из квартала красных фонарей, — это был отчаяный клич о помощи забыться. — Мими, ты понимаешь последствия? — он немного отстранился. — Что если… — Всё равно, что произойдёт, — и Мими утянула его в самый страстный и горький поцелуй.