По традициям нашего дома

      120 год ОЗ, Дрифтмарк

      Она рождена для меня. Моей.       Сомнения в этом никогда не закрадываются в мысли — вопрос состоит только в том, когда же мы соединимся перед людьми. Лишь перед ними — ибо перед Семерыми я и Рейнира едины. А если Семеро против — так перед богами Валирии, те приветствуют чистокровный союз. Как драконы рождаются, чтобы носить на себе Таргариенов, так связывают нас традиции нашего дома. Ведь кому еще может предназначаться единственная женщина рода и дочь короля?       Лишь мне одному.              Но почему-то лишь мне одному очевиден способ, который давно мог разрешить вопрос о престолонаследии, прекратить пытки несчастной Эймы бесконечными родами и сохранить ей жизнь. Мне, но не королю или его совету!.. Какая ирония! Визерис так любит усматривать везде знаки Богов, а этот не увидел: Семеро не давали ему сына с чистой драконьей кровью, но его перворожденный ребенок — девочка. Пекло, неужели не очевидно: именно нам с Рейнирой суждено соединить судьбы по давней традиции Таргариенов и продолжить наш род?.. Но брат мой обладает удивительным умением закрывать глаза на то, что не хочет замечать. Поэтому требуются годы скитаний, ошибок и разочарований, — но я, наконец, получаю то, что так давно жажду.       Ухмыляюсь: Веларионы разлучили нас когда-то, но они же дают шанс оказаться рядом вновь.

105 год ОЗ, Королевская Гавань

      Нужно было быть слепцом, чтобы не замечать особой близости, которая сопровождала общение Деймона и Рейниры. С самого ее рождения его к ней тянуло. Даже когда она была младенцем, он, интересующийся только победами и удовольствиями молодой воин, находил время взглянуть на нее. Некоторое время Эйма удивлялась такому вниманию и, кажется, подозревала в недобром умысле, однако со временем убедилась, что он приходил, лишь чтобы баловать ее дочь подарками, и успокоилась. Правда, — Деймон знал это точно! — первые его дары пристально изучались мейстерами на предмет возможных опасностей для перворожденного ребенка короля. Чуть позже Деймон стал присаживаться у колыбели и тихо рассказывать о выигранных битвах да победах на турнирах. Няньки пытались было его гнать, чтобы не мешал сну принцессы, но быстро заметили, что та в присутствии дяди успокаивалась так же легко, как рядом с матерью, и надолго засыпала. Рядом с ним она будто чувствовала себя в безопасности и ничего не боялась. Потом, когда девочка подросла, Деймон принялся рассказывать ей о полетах на драконах. О том, как принцы и принцессы их рода взмывают в облака, и о том, как чудесно небо. Она воспринимала его слова как сказку, но дядя пообещал, что однажды превратит ту в реальность.       В день пятилетия Рейниры он выполнил обещание. Сказал, что помимо подарка, преподнесенного при всех, есть еще один, совершенно особый — ее первый полет. Деймон незаметно увел племянницу под конец праздника, устроенного в ее честь, усадил к себе в седло и заставил Караксеса несколько раз облететь вокруг Королевской Гавани. Он думал, что они лишь на несколько минут поднимутся в небо, и никто не заметит их отсутствия, но Рейнира была в таком восторге, что полет затянулся. Никогда прежде она не видела столько огней, впервые осознала, как огромен мир, в котором ей было суждено родиться. Не сдерживаясь, взвизгивала и вцеплялась в Деймона, когда дракон делал резкий поворот, но даже на секунду не задумалась об опасности. Рейнира доверилась ему, как доверяются дети взрослому, которого хорошо знают. Что могло произойти, если рядом дядя?.. Она упрашивала отвезти ее к горам, которые виднелись вдалеке, перелететь море и показать Дорн, о котором всего пару дней назад читала в книге, отправиться в Гнездо посмотреть на неприступную крепость Арренов, но только не возвращаться в Драконье Логово. Ей хотелось побывать везде, куда падал взгляд, и даже дальше.       Страсть к полетам навеки поселилась в ее сердце. К полетам и драконам.       Как ни желал Деймон выполнить ее просьбу, но понимал прекрасно, что подобное будет воспринято королем как похищение принцессы. Когда они наконец спешились, довольная Рейнира рвалась скорее оседлать собственного дракона и без умолку тараторила о том, что видела. Король и королева ее радости не разделяли: едва не лишившись рассудка от страха, Эйма проклинала безрассудного деверя, а Визерис в ярости сослал брата в Рунный Камень за то, что подверг его единственное дитя опасности. Деймон на это лишь поклонился и подчинился приказу. Свое он получил: уверенность в том, что предназначенная ему женщина станет достойной спутницей в полетах, когда придет время. Ну и, конечно, доставил ей огромное удовольствие и подарил впечатление, которое та не забудет. Что такое драгоценная побрякушка или игрушка, когда он только что открыл для нее целый мир? Он знал, что навсегда поселил в сердце Рейниры страсть к небу и крылатым чудовищам, плюющимся смертоносным огнем, с которыми Таргариены, как поговаривали, состояли в кровном родстве. Было отрадно сознавать, что в стремлении летать она ближе к дяде, нежели к своему миролюбивому отцу.       Визерис думал, что визиты к племяннице — лишь глупый предлог, чтобы вырваться из Рунного Камня в манящую развлечениями и искушениями столицу. Правда же была в том, что Деймон просто не мог усидеть в Долине, чувствуя, как зовет его родная кровь. Случись рождение Рейниры на несколько месяцев раньше, он бы ни за что не дал женить себя на Рейе! Плевал бы на сиюминутную политику, уговорил бы деда позволить ему укрепить силу драконьей крови!.. Но ненавистную Бронзовую Суку назвали его женой, и она стала досадным препятствием для союза, традиционного для Таргариенов. Именно поэтому Деймон и не консумировал брак — хотел иметь козырь в рукаве, когда придет время его расторгнуть. Ему не было сложно трахнуть очередную девицу, однако тогда избавиться от узаконенной им же супруги было бы сложнее…       На то, чтобы отделаться от Рейи, ушли годы, но Деймон не жалел о них: будь он свободен, Совету могло прийти в голову попытаться женить его еще на ком-то ради политического союза. Рейя его общества хотела не больше, чем он — ее, поэтому Деймон беспрепятственно проводил время в Красном Замке вдали от жены. Свои визиты он посвятил тому, чтобы Рейнира привыкала к мысли о его особой роли в ее жизни. Этому прекрасно способствовало нежелание Визериса, который так и не выбрал себе нового дракона после смерти Балериона, летать. Первый ужас, вызванный совместным полетом Деймона и Рейниры и бессилием спустить Караксеса на землю, сменился пониманием, что лучшего наставника в науке повелевать драконами, чем Деймон, не сыскать. Рейнира стремилась скорее оказаться в облаках, но ни отец, ни мать не могли удовлетворить ее жажды, поскольку не являлись драконьими всадниками. Прекрасно понимая, что дочь на земле не удержать, Визерис позволил брату вновь вернуться ко двору, чтобы тот дал принцессе то, что не мог дать отец. Деймон, хоть и не показывал вида, а таким положением дел был крайне доволен.       Сиракс была еще слишком мала, чтобы поднять в воздух наездницу, поэтому Деймон брал Рейниру в седло Караксеса и улетал с ней туда, куда указывала девочка. Он считал, чем читать о каком-то городе в книге, гораздо познавательнее в нем просто побывать. Да и визит Караксеса к лордам напомнил тем, почему именно Таргариены правят Вестеросом, а улыбчивая юная принцесса, очаровательная и бесстрашная, покоряла сердца простого народа. Одетые в цвета своего дома, дядя и племянница спускались с небес у стен очередного города на бьющем хвостом и нетерпеливо фыркающем чудовище, вызывая восторг и трепет у горожан, а потом мирно прогуливались по улочкам среди подданных короля. Они не боялись нападения — дураков, рискнувших оставить дракона без всадника, было не много, а, если б те и нашлись, Темная Сестра, сопровождавшая Деймона во всех поездках, охлаждала пыл безумцев. Эти прогулки, которые порой могли затягиваться до глубокой ночи, дали Деймону возможность без помех сблизиться с Рейнирой, не вызывая подозрений. Не раз и не два она, переполненная впечатлениями дня, сначала болтала без умолку, вспоминая увиденное, а потом мгновенно засыпала, свернувшись клубком в объятиях дяди. Деймон укутывал ее в плащ, в котором Рейнира и спала до самого утра, спокойная и довольная. Она не просыпалась ни когда он осторожно спускался с Караксеса с ней на руках, ни когда бережно нес в покои под тихое, чтоб не потревожить, ворчание Визериса.       Деймон стал для нее самым интересным из взрослых, самым долгожданным гостем замка. Сердце грела мысль, что она с нетерпением ждала его, если он отлучался из столицы.       Когда Сиракс достаточно выросла, чтобы ее можно было оседлать, появилась новая причина постоянно быть рядом — кто еще, как не брат отца и опытный наездник, мог уберечь Рейниру от болезненных ошибок? Кто, как не драконий всадник, разделил бы радость полета и присмотрел в далеких путешествиях? Кто бы так бережно помог спуститься с дракона, как не любящий дядя? Тем более, что она завела привычку дожидаться, когда он подойдет, и прыгать ему в объятия прямо из седла, заливаясь смехом. Знала — Деймон поймает…       В тот год, когда она оседлала Сиракс, он впервые попросил у брата позволения расторгнуть брак — думал, Визерис осознал их с Рейнирой предназначение, ведь не заметить их близости было просто невозможно! Но тот отказал, несмотря на очевидную привязанность брата и дочери. Не увидел Визерис очевидного или увидеть не захотел — знал лишь король.       Деймон не терял надежды — у него было еще много лет до того дня, когда настанет время Рейниры давать брачные клятвы. Да и в успехе своем не сомневался, был уверен, что все обязательно получится. Однако придется действовать иначе, не просто заботиться и оберегать, а сделать так, чтобы у Визериса появилась причина отдать за него дочь. И пусть Деймон предпочел бы не ставить ее под удар, но, если того потребуют обстоятельства, — он готов, лишь бы до конца дней потом быть вместе. А для этого было нужно оставаться тем, кому она будет безоговорочно доверять. Без кого не будет мыслить жизни, и кто не потеряет расположение несмотря ни на что…       Но пока Рейнира была хоть и притягательным, прекрасным, но ребенком, которому он не хотел зла. Хотя и позволял себе иногда ее осторожно касаться под благовидным предлогом. Например, выбирая подарки, старался найти то, что на несколько секунд давало возможность притронуться к нежной коже. Обостренными до предела чувствами улавливал, как она вздрагивала, отзываясь даже не на ласку, а лишь на намек о ней, как тянулась к нему. А он убирал руки сразу же — намеки до поры должны были оставаться лишь намеками. И в душе жалел, что она так рано села в седло, — ему ужасно не хватало их вечерних полетов, когда он мог обнимать ее, спящую.       Рейнире нравились вызывающие выходки — в конце концов, она сама любила шокировать окружающих. Ей нравилась дерзость. Вот почему, увидев Деймона восседающим на Железном Троне, она не отступила в ужасе, как сир Гаррольд, а лишь нашла повод поддеть, задав вроде бы простой, но провокационный вопрос:       — Что это ты делаешь, дядя?       — Сижу. Однажды этот трон может стать моим. — Он знал, что при ней мог не скрывать подобные мысли. Становилось все более очевидным, что его брат не способен произвести на свет наследника, а делать вид, что очевидного не видит, Деймон не любил. Получит ли корону Визериса Рейнира или он сам, второй займет место рядом, и от того, кого именно назовут наследником, ничего существенно не изменится.       По крайней мере, он так думал.       — Не станет, если тебя казнят за измену.       Дерзкая девчонка! Но Деймону в ней это нравилось. Его всегда раздражали покорные пресные скромницы, вроде Алисенты Хайтауэр, его влекло к пламени, такому же, как он сам. Влекло тем сильнее, чем старше становилась Рейнира. И он раз за разом подпитывал их привязанность моментами, заставляющими ее разгораться все сильнее, а сердце — трепетать.       Привезенное из поездки ожерелье из валирийской стали было хорошим предлогом, чтобы позволить себе прикосновение — одно из тех, которое Рейнира будет еще долго вспоминать наедине с собой. Подарок позволял подойти почти вплотную, так, чтобы дыхание коснулось тонкой девичьей шеи. Что иное, как не холодная металлическая подвеска, могло безнаказанно скользнуть в вырез платья, а буквально через мгновение вынырнуть, приласкать кожу под ключицами и обхватить шею, словно пальцы любовника?.. Металл контрастировал с теплыми, жесткими от тренировок с оружием, пальцами, которые чуть дольше, чем было нужно, возились с застежками и на прощание едва уловимо погладили кожу. И Деймон мог поклясться, что по ее телу, которое уже училось отзываться на его зов, прокатилась волна…       Придет пора, и он позволит себе больше. А пока насладится красотой своей будущей королевы, едва заметно вспыхнувшей от мимолетных прикосновений мужских рук. Теперь она, как и он, будет носить с собой кусочек их наследия — валирийской стали. Он — у бедра, где и положено воину и защитнику. Она — недалеко от сердца, в котором прорастали и крепли нежные чувства к Деймону. Рейнира еще не знала, но уже чувствовала, кем для него является и кем еще станет. Поэтому и не бежала докладывать отцу об «измене», как любой другой сделал бы на ее месте.       Рейнира, как и он, умела видеть очевидные вещи.       — Прекрасно!       Придет время, и она станет его. Женой, любовницей, королевой. А пока Деймон сделает то, что может, дабы обезопасить ее, — вырежет всю ту нечисть, которая поселилась на улицах столицы и своей массой способна сокрушить стражу, стоит только толпе вспомнить, что у любого короля ровно столько власти, сколько дает ее народ. Вот почему следует держать подданных в страхе и время от времени напомнить, почему не стоит будить дракона. Пока Рейнира подрастает, он, Деймон, наведет порядок в городе. В их городе…       Их город, их язык… с каждым днем у них было все больше общего.       Валирийский Рейнире преподавали лучшие учителя, но беглому разговору на нем обучил именно Деймон. Ему нравилось, что лишь избранные могли на нем изъясняться, нравилось наблюдать, как искажалось лицо Отто Хайтауэра, когда тот лишался возможности участвовать в разговоре. Деймон не просто зазубрил с Рейнирой отдельные команды, требовавшиеся для управления драконом — на это были способны многие, — он обучил ее такому уровню владения языком, чтобы переход с общего не причинял ни малейшего дискомфорта. Это было их особое средство общения, их возможность сказать друг другу то, что не должны были подслушать. Язык, на котором дракон говорил с драконом. Лишь Таргариены говорили по-валирийски бегло, да еще драконьи смотрители.       Глядя на лежащее на погребальном костре тело матери, Рейнира позволила себе тихо сказать:       — Хотела бы я знать, те несколько часов, что был жив мой брат, был ли мой отец наконец счастлив? — Визерис был слишком погружен в горе, чтобы услышать сейчас хоть что-то, а Рейнис стояла достаточно далеко, вот почему Рейнира не побоялась быть подслушанной.       Ее глаза стали красными от слез, но голос остался тверд. Столь привычная ему гордость за то, как она держалась в эту страшную минуту, смешалась с совершенно чуждым состраданием — до дрожи в пальцах хотелось обнять Рейниру, прижать к себе и шептать слова утешения. Но Деймон позволил себе сделать к ней лишь шаг, дав понять: он рядом. Рядом, как и всегда. Объятия будут позже, а пока следовало завершить обряд погребения.       — Сейчас ты нужна отцу, больше, чем когда-либо.       Он видел, как при этих словах ее плечи расправились — маленькая девочка взяла на себя то, что было не под силу взрослому мужчине, хотя тот когда-то и седлал самого Балериона. И Деймон не мог не восхититься ее стойкостью.       — Я никогда не стану сыном, — с этими горькими словами Рейнира сделала шаг к дракону…       Хорошо, что она не умела читать мысли: он был как раз рад, что Рейнире не под силу стать мужчиной. Случись такое, и вся жизнь Деймона пошла бы прахом: та, что предназначена ему, исчезла бы, как и возможность сесть на Железный Трон. И он не был уверен, о какой потере сожалел бы больше.       Мысль мелькнула и исчезла, вытесненная горем и желанием поддержать.       — Дракарис! — драконье пламя полыхнуло и будто зажгло понимание: перед ним бесценный дар судьбы, завладев которым Деймон обретет все, о чем мечтал…       Он пробыл с Рейнирой до самого вечера, позволил выплакаться с тем, кому она не боялась открываться. Горечь от того, каким страшным был конец несчастной Эймы, смешалась с горем дорогой ему девочки, вдруг ставшей сиротой. Он сидел рядом, гладил Рейниру по волосам и не мог не вспоминать день, когда сам потерял мать. Все вокруг твердили Деймону, что он был слишком мал, чтобы запомнить его, но, при взгляде на костер, пожирающий тело Эймы, из глубин его памяти всплывали похожие картины. Они, эти воспоминания, всегда были там, болезненные, но бережно хранимые… И от них, смешанных с горем Рейниры, он чувствовал, будто что-то душило его, разрывало горло…       Деймон позволил себе уйти в Блошиный Конец и утешиться тем единственным способом, который знал, лишь тогда, когда Рейнира уснула, вымотанная событиями этого дня.