Последняя ошибка

      КНДР иногда приходит к СССР. Тот откладывает свои бумаги и возится с чайником. Ставит перед ним кружку горячего чая с тремя кубиками сахара. КНДР всегда просит тот же, что и у старшего.       — Вкусно, — каждый раз улыбается он, чтобы увидеть скупую радость на чужом лице. СССР греет ладони о чашку, смотрит в окно, и КНДР смотрит тоже. Пронзающий ветер, колючий снег, а где-то высоко-высоко — чёрная пропасть вместо неба. Одиночество, разделенное вместе, ему очень нравилось. Почти казалось, что весь мир - это крохотная кухня Союза, а холод, лёд и раскалённая кровь, из раза в раз проливающаяся в воспоминаниях, были лишь кошмаром.       — Как учёба?       — Как обычно, хорошо. Учителя говорят, что я быстро осваиваю язык.       — Это верно, — тепло смеётся СССР, а КНДР становится жарко, почти душно (побочка от чая).       КНДР рассказывает о злосчастных метелях, преподавателях, жизни в незнакомой стране среди совершенно чужих людей. Но чай остывает, слова заканчиваются, и он уходит — и его ничего не удерживает здесь. Только СССР треплет на прощание по голове, улыбаясь до невозможного красиво.

***

      Голова раскалывается, а рутина затягивается тугим узлом вокруг шеи. Какие-то люди, слова, улицы, чёртовы люди – слишком много для него. КНДР старается не жаловаться, но вечером падает на кровать без сил.       В глухой тишине ждёт, затаив дыхание, воспоминаний, страха и их, призраков прошлого. Цепляется за хорошее: мягкая улыбка, ласковые руки, негромкий голос.       Приходит сон и утаскивает его в глухое забытие. Гораздо лучше, чем кошмары.

***

      — Ты не замёрз по пути? — спрашивает СССР, наклоняясь к нему чуть поближе. — Нет, — врёт он, всматриваясь лишний раз в его лицо.       В уголках глаз — едва заметные морщинки, на щеке — тонкий розоватый шрам, тянущийся куда-то к уху. На лице — мёртвое спокойствие. Ничего не меняется.       — Ладно. Подожди немного, мне надо обсудить кое-какие дела с РСФСР.       КНДР немного думает, а потом падает на диван в гостиной. На подоконниках цветут ухоженные растения, на полках лежат десятки книг. Мысли невольно рисуют образ: СССР, осторожно поливающий нежную геранью, или коротающий вечер за каким-то романом.       КНДР вытаскивает одну старенькую книжку, открывает.       «Любовь ослепила их своим светом…»       Листает пожелтевшие страницы.       «И любовь разбила их жизни вдребезги…»       Перелистывает сразу до конца.       «И жили они долго и несчастливо».       Захлопывает.       СССР зовёт его — чайник уже закипел. На кухне он подталкивает к нему кружку горячего чая (дома такого не было), спрашивает:       — Всё в порядке?       — У вас много книг в гостиной. Любите читать?       — Иногда. Но времени особо нет.       — Ясно.       КНДР пытается сжечь непрошенные мысли.

***

      — Я видел, у вас есть шахматы.       — Да. Хочешь сыграть?       КНДР совершенно не умеет играть. Но он старается — вертит фигурки у носа, вызубривает правила и думает, будто над настоящими военными действиями (словно платой за проигрыш будет кровь). И это ни черта не помогает.       СССР наблюдает за ним, иногда что-то тихо советует. А в глазах едва-едва заметные искорки, будто все попытки КНДР быть хоть немного ближе, даже если через идиотскую игру — такие же жалкие, как и он сам.       Он обещает СССР прийти и сыграть партию в следующий вторник.

***

      Сил, чтобы встать, не было. Чтобы перестать думать — тоже.       «Когда-нибудь, ты полюбишь. Так сильно, что пойдёшь на любое безумство,» — отозвалась темнота голосом отца. КНДР не хотел так любить. Это чувство свело его отца в могилу — тот высох в пепел из-за его матери. Он не помнит ее глаза, но грубая рука на плече осталась вечным синяком. Никчемная привязанность либо делает слабым, либо заставляет ненавидеть сильнее необходимого.       Иногда он нехотя признает перед сном, что злость на брата и семью сжирает последнее, что в нем осталось. Но когда звенит блядский будильник, и солнце за окном безразлично мерцает, он делает вид, будто забывает обо всем.       СССР не был похож ни на его отца (жалкий слабак), ни на брата (чёртов предатель) — он был уверенным, упорным и сильным. И его теплые пальцы в мозолях фантомно обжигали в мороз.       КНДР накрылся одеялом с головой, хотя это никогда не помогало. На миг представил ладони на спине, чужое дыхание в макушку, тихое «всё в порядке». И уснул.

***

      — Ты быстро учишься. Играешь неплохо.       КНДР выдавливает улыбку — он снова проиграл. СССР только хвалит, улыбаясь (может, издевательски. Он не знает) и подталкивает кружку горячего чая (дома такого не было, дома такого не было, дома больше нет). СССР обнимает его на прощание, крепко и тепло (и ему до смерти хочется больше).       Он чувствует слишком много и одновременно ничего. КНДР устал.

***

      Тяжесть тела рядом, ненавязчивый аромат полыни, острый взгляд. КНДР не может остановиться. Оголяет все шрамы, которые успел увидеть, по памяти рисует его руки на груди, животе, восхитительно близко к бёдрам. Тело горит, мысли плавятся, в мозг бьёт раскалённое удовольствие. Если бы СССР только знал, если бы КНДР мог отдать всего себя, если бы этого было достаточно…       Во сне он истёк кровью в чужих объятиях.

***

      — Я не смогу прийти на следующей неделе. Учёба.       СССР смотрит на него, кивает и снова рассматривает свою чашку. Будто видит его насквозь, знает каждую мысль и играет со скуки, чтобы потом сожрать с потрохами. Он не удивился, если бы нашёл среди книг в гостиной всю свою биографию (только расплакался бы, как ребёнок).       СССР ничего не говорит, и КНДР не имеет ни малейшего понятия, что происходит за маской (он клянётся, это действительно просто маска) спокойствия.       КНДР кажется, что ничего и никогда не происходило (просто весь его мир почему-то рассыпался в жалкое ничто).