Последняя ошибка

      — Снова пьёшь? — хмыкает КНДР.       Союз не отвечает, поэтому он наливает себе немного вина в жёлтую кружку с розовыми цветочками.       Очередной вечер, когда ему приходится смотреть на немного ссутуленную спину. КНДР бросил пить, кажется, лет двадцать назад — сильно путало мысли и мешало работать, но пустая тишина в светлой и такой родной кухоньке доводила до слишком отчаянных мыслей и слишком глубокой безысходности.       Вино терпкое, неприятно сводит горло. Раньше, лет так двадцать назад, он пил бутылку на ночь, лишь бы уснуть. Прямо как Союз в последние годы своей жизни.       — Завтра улетаю в Пекин. На переговоры по поводу запуска моих ракет, — разглядывает выемку между лопаток. Левое плечо чуть выше правого. — Представь себе, я смог. Теперь я — ядерная держава. И это даже без твоей помощи.       Сухая тишина давит на ушные перепонки. Она разрывает нечто, бешено стучащее под рёбрами, в месиво из осколков боли и грязной тоски.       — Скажи что-нибудь. Пожалуйста, — наконец срывается и жалко шепчет он. — Пожалуйста. Что мне сделать, чтобы ты ответил?       КНДР тянется к нему и кончиками пальцев трогает за плечо, боясь, что Союз вот-вот растворится в едком свете, от которого сильно болят глаза. Медленно обходит, но каждый шаг кажется ему ошибкой. Он смотрит в лицо тому, кто для него — всё. И видит ничего.       Просто тёмный силуэт с лёгкой сутулостью, у которого никогда не будет лица.                                           ***       Когда КНДР просыпается, то первое, что он слышит — это прощальное пение птиц, улетающих далеко-далеко в неизвестность. В голове приятно пусто, как не было уже, кажется, последние двадцать лет. По старой привычке хочется подорваться куда-то (но куда — невозможно вспомнить) и сделать что-то (необходимое, без чего не проживёт даже секунды), но КНДР так и не находит ни одной причины, поэтому лежит и смотрит в потолок ещё какую-то вечность.       — Вставай. Нам пора ехать. — кровать скрипит под чужим весом. КНДР чуть поворачивает голову, чтобы увидеть до боли знакомое лицо.       Союз мягко улыбается ему. Внутри всё плавится, остатки мыслей и сомнения сгорают в горький пепел, оседающий где-то в лёгких и мешающий дышать. Он тянется ближе, к теплу, аккуратно берёт за ладонь. Тает в бесформенное нечто, когда его руку чуть сжимают в ответ и неторопливо, с трепетной нежностью гладят по костяшкам.       КНДР подползает ближе и привычно утыкается между плечом и шеей, вдыхая запах табака с холодным дождём. За окном поют птицы, ненавязчиво моросит дождик, а на деревьях гниёт листва. Рядом с ним сидит самый важный и дорогой человек, без которого вся жизнь не имеет цвета, формы и чувств. Они соберут вещи и вместе уедут по бесконечной дороге далеко-далеко, в неизвестность, сбегая от непереносимой боли и тоски…                                           ***       Когда КНДР просыпается, часы показывают четыре часа, двадцать восемь минут. «Это странно, — думает он рассеяно, вытирая противно липкие слёзы с щёк. — давно не снились такие сны».       Сны, где он не одинок: самое нелепое и убийственное, что может быть в его безумно скучной жизни. Через силу он всё-таки поднимается, идёт на кухню и ставит турку на плиту, вдыхая запах кофе. Спать совершенно не хочется.