Последняя ошибка

      Всё началось с того, что к России хотелось прикасаться. Мельком, быстро и незаметно. Потом больше и дольше, растягивая каждую секунду тепла между ними в уютную бесконечность. Россия отшучивался и мягко отталкивал, чтобы через несколько часов КНДР пришёл к нему снова на рабочий перерыв. Эта странная навязчивость не ослабевала и (о ужас!) не поддавалась его излюбленному, всемогущему самоконтролю.       В какой-то из редких выходных, стоя под горячим душем и предвкушая вечер с вкусной едой и любимым сериалом, КНДР словно ударили чем-то очень тяжёлым по голове: мысли померкли, и осталось одно-единственное — влюбился.       Опять, глупо и безнадёжно влюбился в того, кто показал хоть какую-то симпатию. Россия делился с ним сигаретами, громко и хрипло смеялся над неловкими попытками шутить, даже помог однажды разобраться со слишком большим объёмом документации. Поэтому что делать с обжигающей нежностью (почему-то где-то в желудке), он абсолютно не знал.       Просто стал трогать чаще.       И курить, хотя бросил много лет назад, будто стараясь вытравить поселившуюся внутри сладкую гадость горьким дымом. Россия непонимающе застывал, когда КНДР брал его за руку и утыкался в плечо. Вскоре прикосновения стали совсем излишними и слишком мягкими, а смятение Федерации — очень явным.       Возможно, всё началось из-за отца России, по-прежнему остававшемуся для него единственным человеком, к которому можно было испытывать нечто искреннее и тёплое. Это, на самом деле, убивало — не хотелось и думать, что недолгожданная и нежеланная (но удивительно приятная) влюблённость спустя десяток лет бесчувствия окажется жалкой пародией на предыдущую.       С каждым чёртовым днём Россия улыбался ярче и красивее, и с каждой чёртовой бессонной ночью КНДР увядал, как позабытый всеми, засохший жарким летом цветок.       Он всё-таки не выдержал и, как ему свойственно, перестал подходить и разговаривать о всяких неважных мелочах, прикасаться. Подальше от мигреней, подальше от России и его гребаных ямочек на щеках. Тот ничего не сделал и не сказал — и от этого больно-больно-больно. Неужели ему совершенно всё равно?       Оставалось только глотать острые капельки слёз, кусать губы и выкуривать ещё одну сигарету. В груди болезненно зрела потребность в чужом присутствии, запахе, голосе, но он обещал и клялся, что завяжет с этим любой ценой. Лишь бы опять не собирать себя по кусочкам.       Спустя шесть мучительных дней и бессонных ночей стало крайне невыносимо, так, будто вот-вот сердце разорвётся от боли, если не подойдёт и хотя бы не заговорит.       И он подходит.       — Привет.       Россия улыбается ему так мило и так светло, будто солнце, выглянувшее из-за туч.       — Привет. Ты где пропадал?       КНДР одновременно старается заново научиться дышать и найти слова.       — Да так. Работы много в последнее время.       — Понятно, — Россия снова улыбается, его сердце снова делает кульбит. — Ну ты приходи если что. Поболтаем.       Он сдержанно кивает и сбегает. А потом тихо и облегчённо смеётся, с плеч будто спали тяжёлые камни — всё в порядке, его помнят и ждут, даже если не любят. А России вообще нравятся парни?       Уже потом, когда КНДР видит его, ласково целующего в губы какую-то симпатичную девушку (правда симпатичную, с очаровательными веснушками и немного курносым носиком), становится больно-больно-больно. Впрочем, ещё и грустно-хорошо, ведь Россия выглядит правда красиво, когда задорно смеётся и весело блестит глазами. КНДР, пожалуй, счастлив за него.       Возможно, он и вправду хотел бы попробовать быть с ним. Именно с ним, а не с его отцом. Встречать рассветы, готовить с утра кофе, делиться пустыми мелочами о погоде, работе, цветах за окном. И невозможность этих мечтаний откликается ноющей острой болью в груди. «Пусть будет так, — думает КНДР. — Я рад, что эта влюблённость есть.»