Обратная сторона

Ветра потерь, разлук, обид и зла, Им нет числа

      Есть такая профессия — правопорядок в стране обеспечивать. И передышек в этом непростом деле порой практически не бывает.       В выходные находятся неотложные задачи, результаты по которым или уже вчера нужно было предоставить, или в кротчайшие сроки помогут вывести на не оставившего, как показалось на первый взгляд, никаких следов злодея. Законные часы перерыва то и дело превращаются в обсуждения текущих расследований, составления планов на завтрашнее утро, беседы с кем-нибудь невероятно важным для хода следствия, но никак не имеющим возможности «втиснуться» в прописанное рабочим графиком время. Даже старательно отвоёванные у службы отпуска, и те, едва ли не систематически преподносят совершенно безрадостные сюрпризы. То похитят кого-нибудь из доблестных ФЭСовцев, то подозревать в чём-нибудь совершенно незаконном начнут, то умело уговорят помочь — «Раз уж вы всё равно уже тут, с такой подмогой быстрее управимся, а потом я тёткину баньку затоплю…». В баньках после то и дело новые приключения начинаются. Но это уж кому и как повезёт.       Видимо, и правда так назначено Судьбой — служба дни и ночи.       Вот и сейчас, вымотавшись от разъездов по городу, отсмотра едва ли не в тысячный раз записей с камер наблюдения да фотографий из социальных сетей фигурантов дела, наговорившись как всегда на год вперёд (жалко, что такой довод нельзя привести, не желая проводить очередной допрос или безобидный опрос) с гражданами, в рамках интересующих вопросов оказавшихся совершенно небдительными, оперативники не спешат отгородиться от работы. Они бы, конечно, и хотели бы, но набравший по видеосвязи Андрей, дежурящий сегодня в ночь и словно бы не находящий себе в конторе никакого занятия, не оставляет им ни малейшего шанса.       — А я, знаете, что ещё подумал? — спрашивает Холодов и не то что времени на ответ капитанам не даёт, а даже и паузы на новый глоток воздуха не берёт, продолжая всё так же активно, буквально заворожённо собственными предположениями и рисующимися в голове несомненно удачными результатами. — Нужно будет завтра обязательно… Если, конечно, получится это сделать… Определённо попробовать стоит.       Он в задумчивости и сумбурности собственных мыслей словно теряется, толком не способный дать собеседникам понять, что за идеи у него такие, что попробовать определённо нужно и что уверенные кивки его куда-то в неизвестность вызывают, и к каким подвижкам в деле они должны привести. Этой неразберихой, паузу в речи спровоцировавшей, Власова и спешит воспользоваться, решительно выдавая, глядя на экран гаджета:       — Андрюх, а давай ты завтра всё сделаешь, проверишь, уточнишь, — перечисляет для верности едва ли не всё возможное, — у звёзд спросишь, на кофейной гуще перепроверишь, карты разложишь… и, если всё получится, обо всём нам расскажешь, ладно?       — Вам что, не интересно, что ли? — его голос звучит совершенно искренне, и смешивается в нём в абсолютно равных пропорциях и удивление, с поражением необычайным граничащее, и недовольство, едва пары шагов в сторону непростительной обиды на капитанов не сделавшее.       — Ну что ты? О-очень интересно, — имея отточенную способность недоговаривать всей правды, глядя на собеседника в упор (пусть и на расстоянии нескольких километров посредством высоких технологий, но всё же глаза в глаза), отзывается моментально Рита. Подхватывает в руку кухонный нож, придвигает ближе к себе пустующий пока что салатник и ловко разрезает спелый томат на пополам. Не намекает ни в коем случае ни на что, закону противоречащее да под недавний запрет Круглова попадающее, но понять даёт объективно, что дел у неё сейчас хватает и без построения рабочих планов на завтрашний день. — Просто это ты сегодня в конторе ночуешь, — продолжает капитан, понимая отчётливо, что одной пантомимой объяснение её ограничиться никак не может, — а мы — дома. И дома нам хочется пообсуждать что-нибудь помимо рабочих вопросов.       — И сделать это вдвоём, — подхватывает слова супруги Данилов. Он оказывается позади неё, обнимает за плечи, в одной руке так и продолжая держать лопатку, которой каких-то несколько секунд назад переворачивал аккуратные котлетки, шкварчащие на сковороде, и склоняется ниже, словно бы без этого он никоим образом в поле зрение камеры не попадал, оставаясь неясным голосом откуда-то со стороны. — Андрюх, правда, давай завтра? Основное мы поняли: оцифрованные материалы весьма скудны, нужных данных нет и просто необходимо съездить по адресу регистрации гаражного кооператива и непосредственно в сами гаражи. Сделаем.       Данилов разводит руками, чуть улыбается, как оказывается немногим позже — отвлекая эксперта и рассеивая его внимание, спешно прощается спустя какой-то миг, совершенно не желая никакого осадка безкультурности оставлять по завершению разговора, и ловко нажимает на кнопку отключения от звонка, пока Холодов не успевает в диалог их вставить не единой копейки.       — Да, в принципе, и так можно было сделать, — кивает, комментируя его действия Власова. Держится первые секунды совершенно серьёзно, порассуждать в добавок ко всему собираясь, как будто бы варианты отключения от видеозвонков и их последствия в карме и всякой прочей дребедени, а после всё же не сдерживает улыбки, всю эту комедию прекращая, толком не успев начать.       «Горького послевкусия» от оборванной по большому счёту речи Холодова не появляется ни капли (совесть тут не то что даже в доле, а абсолютно солидарна в принятом решении и «поддакивать» согласна без всяких вознаграждений), и Маргарита, подняв взгляд на любимого мужчину, так и продолжающего быть у неё за спиной и ладонью касаться её плеча, получает возможность поцелуем коснуться его губ.       Семейный вечер идёт как-то сам собой — котлеты, Даниловым самолично не без участия панировочных сухарей сформированные в аккуратные шайбочки, ароматно поджариваются, овощи в салате всё больше и больше дополняют друг друга, как будто бы только для совместного «полотна» изначально и были выращены, разговоры, начавшиеся с определения, что Рита завтра в гаражи едет, взяв с собой как минимум наряд из местного отдела, а Стёпа — за вдовой Березина и бумагами на обозначенный Граниным кооператив, уходят куда-то в планы на ближайший совместный выходной. В невидимом списке отмечается, что нужно: снять-постирать-повесить шторы, починить крышку «барахольного ящика», что стоит в углу балкона совсем как влитой, приготовить несчастный кусок мяса, купленный аккурат под аппетитно рассказанный Валей рецепт, да так и оставшийся в морозилке из-за того, что сначала их обоих срочно дёрнули в контору на совещание, потом Власову вызвали в столичный лесопарк, «обрадовав» новым превращённым в конструктор телом, почти параллельно с этим Данилов, едва ли не из постели выдернув по пути Субботина, отбыл в Циолковск… а после всего этого руки как-то уже не дошли, да и рецепт уже подзабылся.       Они обсуждают ещё с парочку бытовых вопросов, никак от них не устав и за несколько лет брака совершенно не возненавидев такие моменты (может потому, что с их службой даже такие вещи выглядят сущим отдыхом и полнейшей разгрузкой?), смеются, припомнив, как на выходе из ФЭС натолкнулись сегодня на всего перепачканного монтажной пеной Воеводина («Что Белую довёл?», — не сдержалась тогда Рита, ловко перехваченная супругом и не столкнувшаяся с ходящим недо-облаком. «Ага, — кивнул старлей, не разделяя совершенно шутки и пытаясь куском тряпки оттереть с рукава желтовато-белые брызги. — Лучше б довёл. Хотя бы заслуженно было. А то вообще не за что. Вы там в гараже аккуратнее будьте, Таня следственный эксперимент не факт, что закончила»). Вспоминают ассоциациями прилетевшие события минувших месяцев и даже годов… и замолкают, каждый в свои мысли погрузившись.       Полностью отделаться от связанных с работой тем отчаянно не получается.       Как назло они ещё и на личное переходят едва ли не каждая вторая. Сливаются в какое-то сплошное единое целое, просто не способное, как оказывается, существовать друг без друга… и в сегодняшний, и без того не особо солнечный день, отчаянно не желающее надолго поворачиваться тем боком, в котором радостным и чем-то невероятно тёплым отдают воспоминания, все эти переплетённые тугим узлом события.       — Стёп, — после минут молчания зовёт супруга Власова, взглядом уперевшись в его спину. — Как у людей это получается? Жить с одной, в любви признаваться другой, спать с обеими… Едва ли не одновременно, — добавляет она, в эту самую минуту ни о какой двусмысленности не задумываясь даже. — И чувствовать себя при всём этом превосходно, не сожалеть, никаких проблем с совестью не испытывать… Просто жить.       — Может, он испытывал, откуда мы знаем, — пожимает плечами капитан, не способный не почувствовать несводимого с него взгляда.       Данилову, откровенно говоря, и самому в это не так чтобы верится, но в ответ он отзывается всё же способным на жизнь предположением, как будто бы остатки благородности в образе погибшего товарища желая подкрепить. Голос его звучит чуть приглушённо, и внутри не возникает удивления от того, что мысли у них с Ритой были заняты абсолютно одним и тем же. Это видится чем-то совершенно само собой разумеющимся, привычным словно бы. Правильным. Он перекладывает в блюдо подрумянившуюся котлетку, заменяет её свежей заготовкой и поворачивается, уже через миг получая возможность взглянуть на любимую.       Она опускает взгляд и покачивает головой, не разрывающие голову мысли желая вытрясти, а всеми способами показывая несогласие с не касающейся, казалось бы, их со Стёпой непорядочностью коллеги.       — Когда у человека с совестью проблемы, он изменить что-то пытается, а не продолжает поступать точно так же, — заключает, не сомневаясь, Маргарита, все колебания внутри супруга стирая едва ли не в миг. — Его всё устраивало.       В душах рвётся что-то, с ненавистью и злобой граничащее, и кричать буквально хочется, что одному, что другому… но капитаны молчат. От болезненной тяжести между висками морщатся, забыться на пару желают хотя бы на считанный час, во всей этой кутерьме последних двух дней показавшийся бы целый вечностью, на каком-то автопилоте продолжают кто овощи для салата нарезать, кто новые котлетные заготовки на шкарчащее масло выкладывать, и первые мгновения даже взглянуть не спешат в сторону друг друга.       Сил внутри почти что не остаётся.       Это чувствуется. И в последнее время всё более явственно.       Мгновения сплетаются в минуты. И с каждой из них воцарившееся молчание становится всё более невыносимым, бьёт по вискам, топит в омуте мыслей. Лишает чего-то важного сейчас. Спасающего.       — Я не знаю, как он с этим жил, — за тяжестью выдоха не пытаясь скрыть своего признания, разбивает молчание Данилов. Оборачивается в который раз на супругу и ни о каком обелении чужой чести даже и не задумывается. Уберечь всего лишь пытается всеми силами. Не себя. Её. — Может, Круглов в самом деле прав? Он был в праве выбирать, как ему жить. И он выбрал. Какая уже теперь разница?       Его слова звоном отдают где-то внутри, болезненно ударив у самого сердца, и соглашаться с простой истиной Власова решительно не желает. Не имеет буквально возможности. Пропитанные эмоциями мысли — совсем как несущийся с горы велосипед. Остановить не удастся — так, чтобы безболезненно и в единый миг.       — Он ведь и правда совершенно нормальным это считал. Каким-то само собой разумеющимся, — негромко произносит Рита, почти что со скрежетом отодвинув от себя наполненный салатник и откинувшись на спинку стула. Эмоции, так старательно сдерживаемые внутри не первый час и даже не день, всё отчаяннее рвутся наружу, параллели проводятся сами собой, и натянутая внутри неё пружина всё больше поскрипывает, вот-вот способная сорваться с привычного места. — Ещё что-то мне про мораль и уважение к возрасту задвигал, стоило только зарвавшегося старика на место поставить, — припоминая события прошлого месяца, выдаёт Власова, заметно одёрнув плечами. — Моралист хренов! — добавляет она буквально сквозь зубы, куда-то в сторону молниями стрельнув — словно бы Березина в том самом углу заприметив.       — Рит… — только и выдаёт негромкое Данилов, безошибочно чувствуя, как нервы супруги натягиваются тончайшей струной. Вглядывается в её профиль, как будто бы острыми линиями очерченный, и даже сообразить не успевает, как бы слова подобрать поточнее, всю эту Ритину внутреннюю шаткость не раскачав окончательно, — Власова, взгляд на него взметнув, продолжает с отблеском метала в голосе:       — Где это хвалёное: «Всем по заслугам достаётся»? Где?!       — Думаешь, ему не досталось? — вопросом же отзывается капитан, попросту не зная, что ещё сейчас говорить. Смотрит неотрывно, в помрачневших далеко не в последние пару часов глазах хоть немного безмятежности надеясь рассмотреть, и на собственное оледенение где-то в душе не обращает уже никакого внимания. — Он вообще-то у нас в морге лежит.       — При этом у него двое детей, — заглядывая прямиком в душу, напоминает она. — Двое! — повысив тон, повторяет совершенно наэлектризовано. Словно бы намеренно делая ещё больнее. Себе. Ему. — Если с такими похождениями не больше, — качнув головой, чуть тише добавляет Рита, удар сердца как будто бы пропустив.       Взгляд уже в который раз опускается в пол, за вязкой затуманенностью не различая как кажется ничего, пальцы почти что до побеления костяшек впиваются в край стола, а между висков так и нарастает готовый с ума свести гул. Звенящий. Оглушительный. Неумолкающий.       — Только не забывай, что этих самых детей он предавал, — словно бы такое позабыть в ближайшее время хоть кому-нибудь из ФЭС удастся, напоминает Данилов. Почти что до хруста сжимает рукоятку кухонной лопатки, весь свой негатив так и пытаясь на ней выместить, и почти что физически ощущает, как где-то внутри повышается градус отвращения. Правило о том, что «о мёртвых либо хорошо, либо ничего…» всё увереннее дополняется тем пресловутым, ёмким, но так часто забываемым: «…кроме правды». — Предавал, никаких тягостей не испытывая. Не сожалел, — припоминая её же слова, выдыхает буквально капитан. — А одного из детей даже и увидеть не успел.       — Но они есть! — взрывается Власова, на ноги буквально подрываясь. — Стёпа, они есть! — замерев напротив, пылающим взглядом едва ли не прямиком в душу заглядывает она супругу. Воспламеняет руины где-то внутри него. И даже не задумывается об этом, не говоря уже о попытках предположить, к чему это приведёт — к полному уничтожению или неминуемому возрождению. — Он вёл себя по-скотски. Шею сворачивал на каждую встречную юбку. Женой беременной прикрывался, как ширмой. Чем он заслужил двоих детей?!       Власова искрит, как неисправная проводка, угрожая, как кажется, всему, что только может оказаться критически близко, пусть даже в поле её зрения, но Степан не обращает на это никакого внимания. Не замечает как будто бы. И о технике безопасности забывает напрочь — о той, где сказано совершенно чётко, что искры и вода — вещи несовместимые. У Риты глаза наполняются слезами, и пылающие в них огни отражаются совсем как детальки в калейдоскопе. Жизнь вот только — не детская игрушка, и каждый этот отсвет угрозу воспламенения увеличивает вдвое.       У Данилова и у самого внутри всё буквально на гране, какой-то миг, небольшая искра, неосторожное не движение даже, а простая, ни на что не способная, казалось бы, мысль — и готово, взрыва избежать не удастся. Но он держится. Последние силы где-то внутри себя умудряясь собрать. Ради неё. Её спокойствия, её возможности вздохнуть уже совсем по-другому.       — Это у Ольги двое детей, — отмечает Степан, совершенной нейтральностью стараясь напитать произносимые слова. Не отводит от избранницы глаз, буквально на автомате до минимума выворачивая ручку на плите, и в какой-то миг уже сам начинает подумывать, что ему действительно всё равно на такое очернение Березиным самого же себя. Живому бы ему не смог перевернуть сознание, а сейчас-то уже какое дело? — Она заслужила. Не он, — отчленяя невольно Романа от его же семьи, продолжает, не мешкая капитан.       Напряжение как будто начинает сходить на нет. Не то время подходящее приходит, не то это заражающее спокойствие делает своё дело, пробуждаясь где-то внутри, среди безумного хаоса, кровоточащих словно внутренних ран, испепелённых эмоций. В глубине двух подбитых душ, ожидающих исцеления. Стёпа делает шаг, утопающие искры в глазах супруги попросту не способный не заметить, ещё парочку, наперёд как будто бы зарождающийся у Риты в груди недо-стон умудрившись распознать, оплетает её плечи, теплом собственных рук обдавая, и что есть мочи прижимает к груди, тот самый разрывающий душу выдох расслышав уже у самого уха.       — Чем мы не заслужили? — спрашивает, едва не срываясь на хрип, как стальными, пальцами сжимает футболку у любимого на плече, и век поднимать не то что не собирается, а даже возможности как будто бы не имеет. У Риты слёзы подступают, долгими часами удерживаемые внутри, словно бы после таинственно анонсированной в начальственном кабинете встречи в парке накопившиеся в куда большем количестве, скрываемые от посторонних глаз буквально сквозь силу, преграждать призванных ресниц не замечают и впитываются в мгновенно оттенок меняющую ткань. — Стёпа…       — Заслуженного ещё дождаться нужно.       Его слова, ровным шёпотом произнесённые, абсолютной уверенностью веют. Лёгкие поглаживания, подрагивающие плечи усмиряющие, непоколебимым подкреплением служат. И спустя минуту уже и Рита наполняется верой, что так в самом деле будет. Едва слышным шёпотом отзывается, что будет и на их улице счастье, и, сама не ведая, только в этот самый миг уверенности позволяет укрепиться в душе у Степана.       Слёзы пересыхают сами собой, вздохнуть куда спокойнее наконец позволяя. Подушечки его пальцев с осторожностью утирают последние о них напоминания, чуть просветлевший взгляд перехватывая как самое ценное. И когда губы с нежностью касаются друг друга, все былые терзания, как кажется, отступают уже окончательно.       — Давай-ка ужинать, — предлагает Данилов, мысленно удивиться успевая, что в ходе всех этих пропитанных невыносимостью минут он нагрев успел отрегулировать, котлеты от неминуемой смерти буквально утаив.       На столе появляется пара тарелок, приборы опять же на двоих раскладываются по сторонам от них, и Рита, ножик отложив почти что на центр стола, прислушивается к каким-то внутренним флюидам, за действиями любимого наблюдая как за гипнотизирующей картинкой. Он добавляет на сковороду всего лишь каплю переливающегося в свету лампы масла, выкладывает последние шайбочки котлет и, в мгновение ока, как чудится, сполоснув руки, сжимает в ладони неизменную лопатку и наполненное подрумяненными котлетками блюдо. Подхватывает одну из них и, уже поднеся её к Ритиной тарелке, получает обдуманное явно возражение.       — Я не буду, — взмахивает Власова головой и только спустя несколько мгновений всё же поднимает на Данилова взгляд. — Салата положу и хватит вполне.       — Рит, надо нормально питаться, — не соглашается на этот раз уже сам Степан, натыкается на сопротивление в виде перекрывающей тарелку ладони, но сдаваться не спешит, как не спешит и котлету если не вернуть обратно на блюдо, так хотя бы себе положить. Не отводит буквально глаз, пологая, что спустя считанные секунды Рита вновь решит пересечься с ним взглядом, и аргументов выбирает известное почти что наверняка: — ты и так не обедала нормально. Силы-то нужно откуда-то брать.       — Стёп, ну не лезет в меня, — Власова хмурится, метала не то намеренно, не то совершенно бессознательно в голос запустив, и взглядом, как и полагал ненаглядный супруг, с ним в момент пересекается. — Какой смысл расковырять котлету и не съесть её после этого?       — Так ты съешь, — резонным находит свой ответ капитан.       Отставляет наконец начавшее руку обжигать блюдо на фигуристую подставку, так удачно разместившуюся в стороне от края стола, по итогу нетронутым оставляет количество разместившемся на нём котлет, и взгляда от Риты уже не отводит совершенно другого. Строгого. Напирающего. Молнией невольно сверкнувшего.       — Стёп, пожалуйста, не дави, — у Риты ладони сами собой зажимают неприятно запульсировавшие виски, взгляд не пытается даже сфокусироваться на затуманившейся словно столешнице, и безрадостное предчувствие всего на миг успевает скользнуть не в мыслях даже, а где-то под рёбрами. Уже через миг оно трансформироваться умудряется в реальность.       — Ты понимаешь, что так нельзя? — Данилов склоняется, ладонями в столешницу уперевшись. Безуспешно в лицо Рите заглянуть пытается и продолжает, в тот самый миг задуматься не успевая, что режет по живому, всё навалившееся бремя утяжеляя ещё сильнее. — Организм, он ведь не железный. Его питать как минимум нужно, чтобы потом что-то с него спрашивать. Может, в этом и вся проблема?! Что мы сначала головами на все рекомендации киваем, соблюдать предписания обещаем, а потом и половины из них не выполняем. Не спим полноценно, с куска бутерброда с чаем на тарелку супа перебиваемся, витамины эти чёртовы на самой видной полке забываем… А потом удивляемся, что же у нас с детьми-то ничего не выходит!       Данилов вспыхивает, сам того не желая. А когда осознаёт, выпрямившись как по стойке смирно, добивает его в ответ уже Рита.       — Ты сразу так и скажи, что я во всём виновата, — отчеканивает она, леденяще-безжизненным взглядом просверливая Степана. Закипающая боль буквально рвётся наружу, но Власова едва ли не впервые в жизни блок ставит перед до безумия дорогим человеком. Слёзы разъедают изнутри глаза, но так и не находят возможности хлынуть вслед за теми, что ещё виднеются тёмными пятнами на Стёпиной голубой футболке. — Чего вокруг да около ходить?       — Не передёргивай, — просит он на выдохе, от взгляда супруги буквально места себе не находя.       — А чего ты? — поднимаясь на ноги, не спешит прекращать уже начатое Маргарита. — Чего ты на попятную пошёл? Начал — говори. Давай сразу всё именами своими назовём да разойдёмся, каждый собой довольный. Чего мучаться-то?! — выпаливает она, внутренне уже чувствуя, что сил держаться практически не остаётся. Последний рывок — и всё, пропасть. — Это ведь я забеременеть не могу!       — Рита… — выдыхает Данилов, удар за ударом пропуская внутри грудной клетки. Один лишь только её образ видит на фоне расплывшейся неразборчивой пеленой кухни, и самого же себя на казнь отправить оказывается готов. За всё то, что сорвалось с языка. За всё, что болью пронзило её сердце. За всё, что уже ею самой было додумано в этой проклятой агонии. — Я не это имел ввиду, — он удачнее подобрать слова собирается, в пустоте мыслей выудить хоть малейшую деталь намереваясь, но Рита, громыхнув ни в чём не повинным стулом, уже срывается прочь из кухни, разбивая все его планы и теперь уже до предела повышая повисший в квартире градус напряжения. — Рит!       Отчаянный оклик не долетает Власовой даже в спину, о бесчувственное дверное полотно разбиваясь на тысячи не поддающихся склейке осколков, остаётся неуслышанным как будто, совершенно непонятым, и единственное, что остаётся сейчас Степану — ударить ладонью о дверцу ближайшего шкафа, тарелки внутри него заставив безвольно звякнуть. Мысли о травматизме и возможности имущество попортить отходят сейчас даже не на третий план.       Стёпа не видит, как супруга, которую он клялся ограждать от всех невзгод и терзаний, надёжным плечом для которой всегда быть стремился, против всего мира ради которой встать готов, не смотря ни на что, спиной припадает к холодному кафелю душевой, обжигающим струям воды позволяя ударяться о тело, почти что намертво прилепляя к нему так и не снятую футболку. Не слышит, как у неё дыхание перехватывает от разрывающего буквально душу в клочья рыдания, никакими силами уже не способного удержаться где-то внутри и одним только плеском воды укрываемого хоть и не на все сто от всего этого мира вокруг.       Стёпа не слышит. Внутренне понимая вот только отчаянно точно, в каком состоянии находится Рита. Там, за закрытой дверью. Не рвётся рядом оказаться, хотя бы попытаться завести разговор. Через стену, не замечая плеск успокаивать призванной воды, сквозь глушащие изнутри мысли-терзания-чувства. После стольких лет знает отчётливо, что только хуже этим жестом сделает, до перебивающих максимум высот искрящее в воздухе напряжение накалит. Позволяет наедине с самой же собой Рите побыть, и сам на нормализацию состояния время берёт.       Раздвинутые на лоджии створки позволяют дышать, не задыхаясь отчаянием, ненавистью к самому же себе, внезапно нахлынувшей духотой. Отрезвляюще-прохладный поручень серого металла удерживает как будто бы в погруженной в серость реальности, не свихнуться помогает, наплаву удерживая во всей этой пучине мыслей, недавно прозвучавших слов — своих и Ритиных, — калейдоскопом крутящихся в голове вариантах как было бы лучше сказать.       Данилов теряет счёт времени. Глаза закрывает, нахмуриваясь словно физической пронизываемый болью. И всё вокруг происходящее ощущает как будто в тумане. Густом. Давящем. Непроглядном.       — Ты не в чём не виноват, — негромко произносит Маргарита, ладошкой коснувшись плеча супруга. Читает как будто бы без всяких затруднений кипящие в голове его мысли, чувствует на все сто окутывающие Стёпино сердце муки, видит, за спиной его находясь, болезненно-воспалённые глаза. Её слова звучат полнейшим успокоением, туман рассеивается как по мановенью волшебной палочки, и Данилов, силы находя внутри себя, оборачивается к супруге лицом, выдернутый буквально ею из утягивающей пучины губительных мыслей, соскользнувшую со своего плеча Ритину ладошку ловко перехватывая рукой. — Это я передёрнула все твои слова. Прости.       — Значит, я как-то неточно их преподнёс, — пожимает плечами Данилов.       Поднимает на супругу взгляд виноватых глаз и только спустя мгновения получает возможность пересечься им с Ритой. Она медлит, решительности не находя на то, чтобы и без того непростые слова признания собственной неправоты закрепить уже окончательно, смотрит, как Стёпа пальцы её сжимает со всей присущей ему бережностью, как сосредоточенно абсолютно по тонкой золотой полоске на безымянном проводит. Небольшой, казалось бы, но такой ценной для них обоих. Легко улыбается, блеск в глазах супруга отражая, и уже в следующий миг размещает ладони на его спине, крепкими объятиями оказавшись оплетена.       Сердца капитанов звучат в унисон. Дыхания восстанавливаются, словно и не было всех этих повышенных тонов, нехватки почти физической кислорода, порывов ненависти, грудь сжимающих как в тисках. Умиротворение окутывает совсем как пледом.       — Пойдём в квартиру, — губами касаясь её влажных волос, предлагает Степан. — Прохладно уже.       — Давай ещё немного постоим, — качает головой Рита, и Стёпа впервые радуется дурацкой привычке оставлять на перилах лоджии плед. Закутывает буквально Власову в клетчатую ткань, несмотря на собственную прохладу уже через минуту начавшую согревать, не убирает ладони с её плеча, расправив невидимые складки, да так и застывает рядом, проследив за её как будто бы значащим что-то взглядом. Под окнами не происходит ровным счётом ничего, и Рита словно воспользоваться решает этим затишьем. Или же с мыслями окончательно разбирается, заведённую ещё в начале вечера тему решая довести до конца. — Знаешь, а его ведь ничего не смущало. Ничего не останавливало, — едва заметно пожав плечами, ровным тоном продолжает капитан, взгляда не отрывая от пытающихся разъехаться на запаркованном участке автомобилей такси. — Приглянулся кто, хоть мимолётно понравился — давай хвост свой распушать. Потерпевшие, свидетельницы… коллеги, — сквозь паузу добавляет Рита, и Данилову наконец становится понятен истинный смысл этой части разговора.       Взгляд натыкается на не сверкнувший новыми эмоциями профиль супруги, рука сама собой соскальзывает с плеча на талию, чуть больше свободы давая на то, чтобы впоследствии, когда смелости хватит и полноты осознания, заглянуть ей в глаза. Мысли путаться начинают, совершенно сосредоточиться не давая, Стёпа медлит, взгляда не отводя ни на миг, не мигая как будто бы, и спрашивает единственное логичное, что складывается в сознании:       — Он лез к тебе?       — Пытался, — успев подготовиться к ответу, коротко пожимает плечами Рита. Обхватывает их руками, ткань пледа ненадолго сжимая, поднимает глаза куда-то в темнеющее небо, вздыхая полной грудью, и, зная, что встретится взглядом, оборачивается к мужу лицом. — Лет пять назад. Чуть больше даже.       — Когда мы с тобой решили, что все наши отношения — сплошная ошибка и разошлись? — скорее утверждая, спрашивает капитан, и Власова ожидаемо кивает ему в ответ.       — Прежде чем не сойтись окончательно, — заглядывая в его глаза, Рита позволяет улыбке тронуть свои губы. Она выпутывается из согревающих объятий совершенно ловко, стягивая край пледа со своего плеча и уже в следующий миг набрасывает на Степана, клетчатому полотну давая возможность укрыть их двоих. — Я тогда всё на попытки растормошить меня списывала. Ну, знаешь, непросто у нас всё, напряжение какое-то чувствуется… думала, он просто отвлечь решил. Таким способом. У меня ведь даже мысли не возникало, что он на полном серьёзе все эти подкаты высказывает, кофе с какими-то дурацкими рисунками притаскивает, подвести порывается… А сейчас понимаю, что настроен он был решительно и абсолютно на полном серьёзе действовал.       — Кобель, — качнув головой, сквозь зубы процеживает Данилов. Сам не замечает, как со злостью сжимает перила до побеления костяшек буквально доходя, и вновь заискрившего взгляда не отводит от случайно попавшейся корзины для кондиционера на возвышающемся напротив доме.       — Стёпа, он мёртв! — чуть повысив голос, сжимает его руку Рита, разомкнуть Стёпиных пальцев не пытается даже и лишь только взгляда не отводит, уже одним только своим прикосновением обезопасить взрывоопасность его полагая. Не беспочвенно совершенно. — А мы с тобой женаты, — продолжает уже тише, особого тембра даже и не пытаясь скрыть. Он всегда появляется сам, стоит об их чувствах начать говорить, светом исходит из самого сердца и неизменное отражение находит в душе напротив. — Стёпа, мы женаты. Даже если он и лез, предложения неуместные отвешивал, на дуэль ты его всё равно не сможешь вызвать. Да и какая разница, что там было в прошлом, если в настоящем я с тобой? — Рита перехватывает Стёпин взгляд и безошибочно разглядывает воцаряющееся в нём спокойствие. — Не с ним, не с каким-то другим мужчиной, а с тобой. И будущее у нас с тобой вдвоём. Слышишь? — развернувшись под объятиями пледа, она поцелуем хоть и спешно, но точно наполненно любовью, касается Стёпиных губ. — Я это точно знаю.       Он улыбается, неспешно покачивая головой в ответ на её слова, с лёгкой улыбкой вслушивается в мелодию обожаемого голоса, тянется было за разомкнутым поцелуем, но вместо этого, всего лишь через миг совершенно уверенно оплетает Риту руками, к груди своей прижимая и уже в который раз за сегодняшний день получая возможность губами виска её коснуться.       — В будущем нас будет больше. Я уверен, — заключает он, даже на миг не собираясь брать во внимание тот факт, что может быть как-то иначе. — У нас всё получится. Слышишь? — Ритиных влажных волос касаясь ладонью, шепчет Данилов у самого её уха. — Обязательно получится.       Они стоят так, как кажется, вечность. Близостью этой согреваются после морозящих души бурь. Умиротворённым дыханием силы друг в друге восстанавливают. И на вспыхнувшую под окнами перепалку не обращают ни малейшего внимания, блаженно прикрытых глаз пусть даже на миг открывать не спеша.       — Знаешь, а я, пожалуй, соглашусь дополнить свой ужин, — заглядывая в глаза супругу, на этот раз уже настоятельно предложившему перемещаться обратно в квартиру, улыбается Рита. — У тебя ведь получилась какая-нибудь небольшая котлетка, правда? — у неё глаза блестят словно дополна наполненные озорными искорками, и Стёпа, не сомневаясь даже, обещает, что котлета, её требованиям угодить способная, обязательно отыщется. — Мы там, кстати, из-за всего этого… сумасшествия, — подобрав полаконичнее определение ко всему произошедшему менее часа назад, взмахнув рукой, продолжает Маргарита, — недоглядели совершенно за ужином и несколько котлет спалили.       — Не я спалил? — приподняв бровь, уточняет Данилов, помня прекрасно, что котлетной частью ужина занимался именно он, и уже куда запоздало припоминая, что о последней партии он и не подумал даже, когда вслед за вспыхнувшей супругой и сам покинул кухню, опасно наэлектризовывая пространство вокруг.       — Не ты, — качнув головой, улыбается Рита. Внутри с новой силой зарождается физическая буквально необходимость к груди его прижаться, и капитан, с собственными желаниями спорить не собираясь даже, заключает обожаемого супруга в теплотой и любовью пропитанные объятия.       — Значит, мы будем выбирать среди тех, что не пострадали, — смеётся, её близостью напитываясь как спасительным нектаром. — Пойдём.